Костанай

«Костанайский печатный двор»

2007

 

Тарасенко Анатолий

Т-19  Студии над «Словом». – «Костанайский печатный двор», 2007, – 518 с.

 

ISBN 9965-760-40-3

 

В книгу под названием «Студии над «Словом» вошли предыдущие, дополненные издания автора – эссе «Вначале было «Слово» (2003), «Задонщина» и «Слово» (2004) и «Украинские студии над «Словом» (2006), объединенные общей темой исследования литературных шедевров Древней Руси.

 

 ББК 83.3

 Т 4603020000

   00 (05) - 06

 

© Издательство

  «Костанайский печатный двор», 2007

© Оформление, 2007

© А. Тарасенко, автор, 2007

 

АНАТОЛИЙ ТАРАСЕНКО

                   Студии над «Словом»

 

До сего дня исследованиями уже удалось вынуть из этой сокровищницы нашей старинной поэзии достаточно много, и удастся, несомненно, еще столь же много. Ибо опыты над «Словом», несмотря на должную их интенсивность, далеко еще не доведены до конца и не сказали всего, что могут сказать.

                                                          Михаил Грушевский

 

Предисловие

 

Эта книга, по существу, есть трикнижие из изданий разных лет, поэтому в ней прослеживаются и обстоятельства времени, и возврат к прежним темам, и развитие некоторых суждений.

Составили ее эссе «Вначале было «Слово» (2003), «Задонщина» и «Слово» (2004), а также заключительные «Украинские студии над «Словом» (2006). Последние правильнее было бы именовать «Українські студії над «Словом», ибо под таким названием они увидели свет. К тому же украинский вариант полнее, в нем есть «Фрагментарная антология» двухвекового отечественного «слововедения», оригинальная ее публикация была бы для иноязычного читателя просто непонятной. В то же время я не могу назвать третью часть перекладом, это самая что ни на есть версия: все писалось мною одновременно из заготовок то на языке, то на мове, поэтому даже затрудняюсь сказать, из какого, на какой и что именно тут переводилось преимущественно.

Что же касается названия книги, то фразеологизм сей русской речи не свойственен. «Студии» в значении «упражнений над текстом» в ее словарях отсутствуют, а поэтому, в отличие от прибывших туда самоходом хлопцев и девчат, самостийности и незалежности, могут показаться искусственной засылкой северному соседу еще одного украинизма... Кстати, совсем недавно подобный шаг предпринял Евгений Евтушенко, внедрив в современный русский употребленное мною выше понятие «переклад» для собственного перепева «Слова о полку Игореве», не изволив даже указать при этом мотивы такого поступка. И правильно, по-граждански поступил… Спрашивал ли у вас, уважаемый читатель, кто-нибудь совета относительно стилистики, скажем, вашей газеты, правящей вам заутреню каждодневно на своем цеховом жаргоне? А Евтушенко, он что, за родной славянизм перед кем-то извиняться должен? Возможно, однако, что поэт при помощи малоросского выражения избежал двусмысленности в заявлениях о своей пробе на этом поприще, ибо к великоросскому варианту «Я перевел «Слово о полку Игореве», один из классиков нашей литературы добавлял: «Вот именно!»…

 В отличие от Маэстро, я насчет нововведения объяснюсь, потому что украинская норма «студий» аналогична русской: мастерская, учебное либо творческое заведение. «Студии» же как изыскания – от «Studien» (нем. < лат. научные досуги, любительские исследования) и от «studio» (ит. старание, изучение) – прижились в лексиконе могучей когда-то киевской школы славистов благодаря ученым регионального ее крыла… Термин как нельзя лучше подходит для обозначения того безымянного жанра предположений и творчества тех авторов, выводы которых несколько расходятся с общепринятыми, или же развивают отдельные положения временно нетрудоспособной науки на перспективных, но «не осмеченных» пока еще бюджетом направлениях поиска, либо попросту опережают ее. Свои собственные соответствия «студиям» в истолкованном здесь их значении «великий и могучий», конечно же, имеет, но в эпоху идеологического господства на гуманитарной ниве «научных школ» они превратились в ярлыки. «Любительские исследования» иначе как с дилетантскими упражнениями не связываются, а «изыскания» более ассоциируются с особенностями индивидуального воображения.

Все три книги написаны мною от имени «я», что, на мой взгляд, придает больше ответственности перу. – «Много якаешь», – неожиданно подсек устои этой платформы один из редакторов.

Способом нейтрализации столь вызывающего местоимения в единолично созданных трудах почему-то считается коллективная его форма, как-то: «мы полагаем», «на наш взгляд», «считали бы необходимым заметить». Но я думаю, что подобное диктуется особенностями темы и своеобразием того, несвойственного мне творческого метода, при котором сочинитель то и дело держит совет с окружающими.

 

КНИГА ПЕРВАЯ

Вначале было «Слово»

 

– Книга о «Слове о полку Игореве»

– 150-й перевод «Слова»

 

От автора

 

История как наука имеет дело не только с регистрацией фактов. Их, между прочим, часто оказывается ничтожно мало и почти всегда – недостаточно. Предмет этой науки философский – осмысление человеческого бытия в рамках временных координат. Ведь происшедшее, скажем, вчера – тоже история.

Или действительность? Скорее всего… Поступь времен отмеряется все-таки более эпохальными шагами. ОТ и ДО. От того, когда кануло прежнее во всей своей системе, и до того, пока народившееся не отжило положенного. Порядок вещей внутри сменившихся поочередно систем доступен для понимания при исследовании любого из хронологических срезов. На примере индейцев или, скажем, полинезийцев девятнадцатого века воссоздана (при полном отсутствии фактов) подробная и абсолютно достоверная картина жизни, быта и мировоззрения племен, представлявших человечество на планете с десяток тысяч лет назад.

Мы, родившиеся в прошлом столетии, почти современники в системах с героями «Слова о полку Игореве». Как по дожившему до двадцатого века феодальному земледельческому укладу, так и по кочевым родоплеменным образованиям в степных районах. Хоть и краем глаза, но увидели мы  сокрушенные индустриальной эпохой рутинные орудия крестьян в действии и юрту как жилище, а не экзотику в реквизите тоев.

В этой книге я хотел сказать, что мы незаслуженно, высокомерно удалили от себя тех предков аж в древнюю историю. И наивно полагаем, что на дистанцию такого же размера превосходим их в понимании чувства долга, совести и порядочности. Греха и праведности.

А своим переводом великого «Слова» я пытаюсь на его языковом богатстве как бы приблизить те времена. Доказать, что расстояние здесь также глубиною не в пропасть. И что все мои апелляции от той эпохи к современности далеко не беспочвенны.

 

Часть I

«Слово» и мы

 

– Бешбармак с половцами в Тургае

– Запорожские казахи

– Попали в халепу

– «Склока о полку Игореве»

– Сваты...

– Подлежат реабилитации?

– «Завоеватель» Степи

– Собственно «Слово»  

 

В разговоре с коллегами-издателями и редакторами я сказал, что последний номер газеты «Печатный двор» этого века и первый следующего будут посвящены Иешуе из Назарета, Иисусу Христу по-библейски, по рождеству которого и пошло наше летоисчисление.

А также «Слову о полку Игореве».

Двести лет со дня публикации мусин-пушкинского списка... Не можем мы на изломе эпох обойти это произведение молчанием и передать дальше без комментариев. Слишком много в нем очевидных истин и неразгаданных тайн. А еще больше вокруг него наворочено догматов, касающихся тысячелетней истории сожительства славянской и тюркской цивилизаций в лице Киевской Руси и Степи половецкой (Дешт-и-Кипчак). То есть наших с вами кровных предков, товарищи русские, украинцы, белорусы и казахи. Знания о столь эпохальных явлениях нужны исторически достоверные, а не мифы и предания.

 

Бешбармак с половцами в Тургае

 

Вроде бы статья давно сидела в голове, но на бумагу задуманное не ложилось. Получался или обширный трактат, или обзор темы с бесконечным цитированием. Ибо почти все, что мы о «Слове» знаем, – это из уже написанного.

Свое у меня лишь только отношение к нему. Словом, «Я и «Слово». Или «Слово» и мы». О своем писать сподручнее.

Редко какие творения (да и есть ли еще таковые), исследованные и осмысленные, казалось бы, всесторонне, могут давать пищу для совершенно противоположных кардинальных выводов.

«Слово» дает.

Русские и половцы – заклятые враги или сводные родственники, «сваты»? Удельный князь Игорь – патриот или корыстолюбец? Хвалебная песнь или осуждение?

Ответы осложнены не только превратностями судьбы  текста поэмы, который за семь веков несколько раз переписан, кое-где переписчиками подзапутан из-за непонятых терминов, архаизмов и тюркизмов. Не это главное.

Ответы затруднены больше по причине различных подходов к проблеме соотношения «национальное – интернациональное». Соотношения, от которого будут зависеть векторы развития цивилизации в третьем тысячелетии.

В школе «Слово» нам вдалбливали жестко. Заставляли зубрить по-древнеславянски, особенно на уроках украинского языка (чтобы знали, откуда «мова наша взялася»). Запорожскими и донецкими степями, с величественными древними курганами, где все пересыпано украинскими и тюркскими названиями, нас водили по местам описанных в поэме битв. Слава богу, версий на этот счет множество.

За это спасибо Учителям нашим. «Слово» засело в душу и голову. Как начало истории вообще.

 

*   *   *

Между двумя селами со звучными названиями Запорожское и Сечь дорожники перед укладкой асфальта сделали планировку – срезали холм. Холм оказался расплывшимся под многолетними дорожными хлябями курганом с открывшимся захоронением. Первыми подошли мы, пацаны, разглядывая вывороченные бульдозером черепа. Вторыми – старики, седоусые потомки запорожских сечевых казаков:

Це діди наші.

Третьими – ученые-археологи:

– Могила половецкая.

По «Слову» мы уже знали, кто они такие...

 

*   *   *

Помню одну из первых встреч зимой в начале шестидесятых (распашка глухой тургайской целины) с коренным населением. Предмет ее был прозаическим: нас, десантированных из Запорожья впереди довольствия строителей, позвали на мясо местные казахи.

В натопленном доме, с плоской крышей и неведомым духом каких-то пьянящих яств, при отблесках каганца сверкали белые зубы и глаза смуглых хозяев. Неспешное знакомство.

– А мы из рода кипчаков. Здесь наши кочевья, земля отцов...

Ничего себе! Я среди половцев, о которых столько начитался в «Слове о полку Игореве». В их стане, на их зимовье! И как оказались они здесь из днепровских степей?

Я ощутил, как на глазах завершается тысячелетний цикл. Писаная история Киевской Руси начинается временем «кровавого знакомства» землепашцев-славян со скотоводами-половцами. А мы вот сидим рядом с их потомками, последним поколением кочевников, только-только вставших в ряды советских колхозников. Они радушно принимают нас по вековым традициям и обычаям отцов.

А кто же тогда воевал между собой в древности, не опуская мечей, не затворяя колчанов? Или мы что-то не так поняли в том цикле? Ведь при неизменном способе производства, в данном случае кочевом, морально-нравственные устои и обычаи отцов коренным образом не меняются.

 

Запорожские казахи

 

«В XI веке кипчаки создают собственное государство. Центр его находился на территории нынешней Кустанайской области, в долине Тургая. Тогда же часть кипчаков проникла далее на запад, в бассейн Дона и Днепра, где стала известна под именем половцев или куманов» (1). 

Днепровские пороги (судоходным этот отрезок великой реки стал лишь после строительства Днепрогэса в годы предвоенных пятилеток) были естественным разделом земледельцев и скотоводов. Степи за порогами – запорожье – принадлежали кочевникам. До кипчаков здесь жили торки, частично ассимилировавшись со славянами, они оставили реки Торец и Торч, селения Торское и Торчин и сотни других «торчащих» тюркизмов в топонимике и языке Украины. «Торков (узов, огузов по летописи) относят к одному из 16 кипчакских племенных объединений» (2).

Дешт-и-Кипчак достиг степного поднепровья в середине XI века. Выше, на землях по Днепру, в городах и весях как раз сели Ярославичи, измельчавшие потомки великого князя Киевского Ярослава Мудрого, разделившие отчину на уделы. Они повели непрерывные межусобные войны за соседское добро и престижный престол киевский. Они же первыми и «законтачили» с прикочевавшими племенами, свободно «рыскали» через их степи в свой анклав – Тмуторокань в районе нынешней Керчи. Я думаю, что на моей родине – Запорожье – в те далекие времена по дипломатическим мотивам, в духе традиций отцов было съедено немало баранов...

 

*   *   *

У «Слова», по крайней мере, четыре категории читателей: эстеты (поклонники древнерусского слога), «благонамеренные» (которых Мусин-Пушкин просил сообщать о возможных ошибках в первой публикации списка), историки и патриоты.

К последним принадлежал академик Дмитрий Лихачев, который полвека растолковывал нам, о чем говорит «Слово». И во многом, нужно сказать, преуспел. Но на столь продолжительном пути просто невозможно избежать ошибок.

Так вот, по Лихачеву, не было никаких совместных чаепитий и бешбармаков у русских с половцами. «Весна 1185 года. Огромная, бескрайняя, поросшая буйной травой дикая степь. Бесконечные отлогие спуски к далеким рекам. Скрытые от глаз кустарники и рощи по оврагам. Со всех сторон опасность: степь принадлежит тем, кто в ней кочует, кто идет весной с юга от зимовий на богатые северные пастбища, на села и города русских, чтобы захватить детей, женщин, мужчин, поживиться золотом, мехами, тканями, оружием... Это страшный враг, ужас и проклятие Руси – половцы. Медленно движется в этой «незнаемой стране», в «диком поле» небольшое войско новгород-северского князя Игоря Святославича и его немногих союзников. Они идут уже давно, идут навстречу врагу».

Это вступление Д. Лихачева к книге о «Слове» для казахстанских школьников издательства «Мектеп», 1983 года.

Вот так понимается история: «...и вечный бой...» Да, без войн до сих пор никак. Да, войн без крови не бывает. О свежих еще в памяти войнах времен Тараса Бульбы казацкий потомок Гоголь писал: «Они были порождением тогдашнего грубого, свирепого века...»

Но есть иные периоды сосуществования этносов – мирные. Выжившие исторически народы никак не могли быть скопищем самоубийц. Они взаимодействуют, договариваются, размножаются, перекрестно освежая кровя. Ведут хитрые взаимовыгодные дипломатические игры.

Против этого есть «железный» аргумент: русские летописи пестрят лишь кровавой хроникой. И ничего более...

Русь уже около века как крещена, но, согласно тем же летописям, немало вокруг язычников, иноверцев и всяких кудесников. Митрополит Киевский Грек Иоанн ревностно и яростно наставлял: не выдавать дочерей за неверных, грех торговать в земле язычников-половцев и ездить туда для выгоды сребролюбия, и даже оскверняться их нечистыми яствами.

Неужели летописцы, в большинстве своем грамотные монахи, начали бы пропагандировать в своих писаниях осуждаемую митрополитом ересь? А показать иноверцев греховными – это есть укрепление себя и веры!

«Слово» – произведение светское, не религиозное, в чем его особое место в оценке событий тех лет.

Весьма существенно и само разделение понятий войны и разбоя. Вся история, вплоть до новейших времен, держалась на физическом отчуждении собственности. Одна из его первоначальных формул: «Пойди и отними». И у русских, и у половцев привычным делом считался, к примеру, угон скота у своих же, добыча оружия, ценностей. Разбой – дело не политическое, а чисто экономическое, наций не признающее. Отбирать не важно у кого.

 

Попали в халепу

 

В 1055 году половцы впервые объявились у буфера Киевской Руси – Переяславля. Князья Болуш и Всеволод заключили мир, и половцы укатили на южные пастбища. В 1060-м трое Ярославичей (тот же Всеволод, Святослав Черниговский и великий князь Киевский Изяслав) пошли великим множеством войска в запорожье (уже половецкое) «на торков». Многих из них побили, пленили, остальные погибли от стужи, голода и мора.

Воодушевленная победой, княжеская тройка двинулась на соперника другой династической ветви – Всеслава Полоцкого.

Битва под Минском, по «Слову», была кровавой жатвой человеческой:

 

                   * 584   На Немиге снопы стелют головами,

                      585   молотят цепями харалужными,

                      586   на току жизнь кладут,

                      587   веют душу от тела.

                      588   Немиги кровавые берега

                      589   не благом были посеяны –

                      590   посеяны костьми русских сынов.

(*Здесь и далее цифрами отмечены строки собственного русского и украинского переводов в книге первой и третьей, которые синхронны моей параллельной разбивке древнерусского текста «Слова» в книге второй этого издания.)

 

Обоюдно уложив собственное воинство, Ярославичи при перемирии хитростью пленили и заточили Всеслава. А вскоре Поле выслало мстителей за торков. Половцы разбили троицу Ярославичей. Киевляне освободили заключенного Всеслава и «прославили» его великим князем Киевским. Через месяц Ярославич – Святослав Черниговский – разбил половцев и взял в плен самого хана Шарукана. Изгнанный с киевского престола Изяслав вернулся с огромным польским войском, от которого Всеслав Полоцкий ускакал «лютым зверем в полуночи из Белаграда».

Выбросим из этих разборок ляхов-поляков. Напали ли половцы на Русь?

                                     

                   560   Ярославли и все внуки Всеславли!

                   561   Уже понизите стязи свои,

                   562   вонзите мечи свои притупленные.

                   563   Уже лишились вы дедовской славы

                   564   и своими крамолами

                   565   начали наводить поганых

                   566   на землю Русскую...

 

...1078 год. Олег и Борис привели половцев и разбили Всеволода 25 августа. Владимир Мономах пошел на Олега с Борисом, и те побежали 3 октября в Степь за половецким подкреплением.

Сам Мономах, загнавший было половцев хана Отрака (отца Кончака) куда-то на Кавказ, очень откровенно написал, как с ними же решал собственные задачи. Его «Поучение» дошло до нас, как и «Слово», в одном экземпляре, но в почти исправном состоянии, толкуемом однозначно.

Отдыхая после очередного из походов, называемых встарь «трудом», великий князь решил оставить детям завет – «грамотку». Рассказать, как трудился с 13 лет.

«Сначала я к Ростову пошел, – пишет Мономах, – сквозь землю вятичей; послал меня отец, а сам он пошел к Курску. Затем на Смоленск со Ставком Городятичем. Из Смоленска во Владимир, Берестье. На четыре месяца в Польшу и на чехов. Оттуда на Туров... Выжгли с Глебом Полоцк, он пошел к Новгороду, а я с половцами на Одреск войною на Чернигов...

...А в ту зиму завоевали половцы Стародуб весь, и я, идя с черниговцами и своими половцами на Десне, взяли в плен князей Асадука и Саука...

На ту осень ходили с черниговцами и половцами-читиевичами к Минску, захватили город и не оставили в нем ни челядины, ни скотины.

...Олег на меня пришел с половцами...» (об этом уже было выше, под 1078 годом – примечание и подчеркивания в этой главе мои, А.Т.).

«А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать... И отпустил из оков... князей половецких лучших сто.

...Прочитав эту грамотку, потщитесь делать всякие добрые дела, славя Бога со святыми его» (3).

 

Словом, интернациональный разбой. Половецкие воины были почти у всех влиятельных русских князей. И не раз наемные отряды поганых решали в битве между собой княжеские задачи. Погаными, между прочим, в летописях и самих князей называли, когда они разоряли соседние земли.

 

*   *   *

...Из Запорожья мы приехали на такси в Днепропетровск (кстати, этот путь – бывший лодочный «волок» вдоль затопленных днепровских порогов) к поезду в казахский Тобол. Поезд на наших глазах показал хвост. Отец мой, Владимир Антонович, пунктуальный учитель математики, допустивший оплошность, употребил расхожее в таких случаях на Украине выражение: – «Попали в халепу!»

 

У Халепы половцы, союзные Олегу Тмутороканскому, нанесли страшное поражение допустившим оплошность Святополку Киевскому и Ростиславу Переяславскому. Восемнадцатилетний Ростислав, брат Мономаха, утонул в Стугне, о чем в «Слове»:

 

717   плачет мать Ростиславля

718   по юноше Ростиславе.

719   Уныли цветы жалостно,

720   а древо со скорбью

721   к земле приклонилось.

 

Затем «Олег с половцы» принялись за самого Мономаха, который «в халепу» не попал, на Стугне спасся и

 

224   каждое утро на проушины

225   запирался в Чернигове.

 

 И вынудили его покинуть город. Ехали оттуда, пишет Мономах, сквозь полки половецкие, которые облизывались «на нас, аки волцы».

 

Вот в такие «халепы» попадали русские князья со своими половецкими подельниками в межусобной борьбе.

 

Но главное – «в халепу», объясняя эти события, попала академическая наука.

Немногие ученые и «благонамеренные читатели» указывали на факты тесной интегрированности двух народов. Революцию тут сделали Лев Гумилев и Олжас Сулейменов. Хотя не только этим ограничивается их вклад в понимание «Слова».

 

Мне приходилось быть на встречах с автором книги «АЗ и Я» после партийного разгрома его «учения». Говорил он на эту тему мало, дважды или трижды ограничивался констатацией: «Это прорыв».

Но за четверть века никто не ринулся в приоткрытую дверь.

Академическая школа на пороге третьего тысячелетия так и не признала нетрадиционного взгляда из периферии на историю.

Почему? Из-за национального высокомерия? Нет, ничего страшного в выводах Сулейменова, как и во всяких здравых выводах вообще, нет. Ему надо было присвоить звание академика, создать условия для творческой работы и популяризации новых идей. Может быть, осталось бы у некоторых меньше чувства исключительности во Вселенной...

Не признала из-за чести мундира: не может сотни научных светил и сотрудников, годами содержащихся на бюджете, поучать какой-то вчерашний студент-геолог.

 

«Склока о полку Игореве»

 

Из необъятных недр Интернета в процессе работы над статьей мы изъяли последние соображения «благонамеренных читателей» относительно СПИ (общепринятое в науке аббревиатурное обозначение поэмы). Нашлось примерно то, что нужно. «Склока о полку Игореве». Процитирую в этой главе часть материала с сокращениями.

«Эта детективная история началась в 1975 году. Главные действующие лица: Дмитрий Сергеевич Лихачев – академик, славист, бывший узник Соловецких лагерей, и Олжас Омарович Сулейменов – казахский поэт, пишущий на русском языке.

Во второй половине 80-х годов демократическая пресса назвала Дмитрия Сергеевича совестью нации, знаменем культурного обновления страны. Главный стержень, вокруг которого развертывается интрига, – памятник древнерусской литературы XII века «Слово о полку Игореве». История интересна сама по себе, поскольку позволяет по-новому взглянуть на «Слово» и переосмыслить образы, пришедшие к нам из глубины веков. Попутно выяснится, ...что нам предлагают в качестве совести нации.

Изучением «Слова» занялся Олжас Сулейменов, человек, родным для которого является один из диалектов тюркского языка. Этот простой факт имел далеко идущие последствия. Есть в СПИ такое место: князь Всеслав «из Киева дорискаше до кур Тмутороканя». Переводилось: «до куриц», «до первых петухов». Сулейменов замечает, что «кура» по-тюркски значит «стена». Оказывается, «темное» место переводится просто: Всеслав «от Киева дорыскивал до стен Тмуторокани»!

Странное прозвище в «Слове» у князя Всеволода – «буйтур». Переводилось как «дикий вол», «буйвол». По-тюркски «буй-туре» значит «высокий господин». Дальнейшая эволюция этого титула: батур, боотур, богатур, богатырь.

Сулейменов обнаруживает, что непонятное «дебрь кисан» по-тюркски значит «железные путы», а «босуви врани» – это «босуврмане», то есть «басурмане» (а не серые вороны)! Во сне Святослава Олжас находит целую фразу на тюркском языке. Открывается поразительный факт: Святославу снится, что его хоронят по тюркскому (тенгрианскому) похоронному обряду. Обряд воспроизведен с точностью до деталей.

Ограничимся этими примерами вклада Олжаса Сулейменова в изучение «Слова».

На 504 строки «Слова» приходится больше 40 только явных тюркских терминов. Ортома (покрывало), япончица (плащ), телега, хоругвь, сабля, чага (рабыня), кощей (кочевник), болван и другие.

В современном русском тюркизмами насыщены прежде всего южные, казачьи говоры. Вот еще несколько слов, вошедших в литературный язык: ура, айда, орда, бунчук, караул, есаул, улан, атаман, курень, колымага, лошадь, капище, ковер, алебарда, облава, ватага, кумыс. Вероятно, тюркские истоки у слов: сан, боярин, пшено, ткань, письмо, полк, охота, булат, молот, рать, колчан, явь, сон.

Так постепенно складывалась русско-половецкая интеграция. Половцы вошли в систему русских княжеств как постоянный фактор. Чем дальше шло время, тем прочнее становилось переплетение русско-половецких государственных и торгово-экономических интересов.

На основании «суммы информации» Олжас Сулейменов приходит к двум крамольным выводам:

1) в XII веке Русь была двуязычной, т. е. русские в большинстве своем знали еще и половецкий язык;

2) начался процесс конвергенции двух народов, который был остановлен монгольским нашествием.

Держал бы эти выводы при себе, так нет: опубликовал их в своей книге! Но наука о «Слове» монополизирована Дмитрием Сергеевичем Лихачевым и его школой. Чужаков там не любят. Если таковые появляются, на них набрасываются скопом и рвут в куски. Покоробил уровень аргументации. Во многих случаях дело заканчивалось переходом на личность. Если снять академический флер, это выглядело так: «Ты же ничего не смыслишь, куда прешь со своим суконным рылом в наш калашный ряд!» Нет, практически, ни одного издания «Слова», в котором бы в том или ином качестве не присутствовал Дмитрий Сергеевич: либо переводчик, либо автор предисловия, послесловия, комментариев, либо редактор.

Произошло то, чего и стоило ожидать: началась яростная критическая кампания в центральной прессе. В кампанию включаются доктор исторических наук А. Кузьмин, доктора Л. Дмитриев и О. Творогов, Ю. Селезнев и другие. 13 февраля 1976 года происходит экзекуция в Академии наук СССР, публикуется ее стенограмма. Среди экзекуторов оказался и Дмитрий Сергеевич Лихачев, который счел необходимым выступить также в широкой печати. В самой резкой, отнюдь не академической форме отвергнуты сулейменовские реконструкции текста СПИ. 17 июля 1976 года появляется постановление Бюро ЦК КП Казахстана «О книге О. Сулейменова «АЗ и Я». Объявлены санкции против издательства и лиц, не проявивших бдительности. Автору приказано признать свои ошибки.

В защиту Сулейменова выступают литературовед академик А. Новиченко (4); тюрколог академик М. Нурмухамедова; писатели Ч. Айтматов, Э. Межелайтис, Р. Рождественский; бывший представитель СССР при ООН, редактор журнала «Иностранная литература» профессор Н. Федоренко и другие. Их отказываются печатать.

11 марта 1985 года к власти пришел М. Горбачев. Пахло талым снегом и крахом марксизма-ленинизма. Грянула «перестройка». И вдруг – кампания в печати с требованием привлечь О. Сулейменова к ответственности за соучастие в постановке фильма о Кунаеве. Почему бьют именно по Сулейменову? Он что, один ставил этот фильм? ...Сообщают, что Дмитрий Сергеевич руку приложил и действует он через Раису Горбачеву, своего заместителя по Фонду культуры! Естественно, информацию такого рода проверить невозможно...»

Вот такая обширная цитата из Интернета, автор Е. Федюнькин, август, 1999 год.

Но вернемся к истории.

 

Сваты...

 

К моменту воспетых в «Слове» событий Русь и кипчаки прожили рядом в семи поколениях. Мистически-цифровой отсчет осознаваемого бытия у славян и священно-поименный у казахов.

Что за этот срок соседи сумели? Миром правит любовь, а по всем княжествам Руси расположены половецкие воинские поселения... Как установил один из патриархов родовспомогательных служб Кустаная, через девять месяцев после прибытия воинских частей на уборку очередного целинного урожая по их линии во всей области отмечается сильная активизация. Это процесс в не управляемых властями низах. В верхах – упорядоченные династические браки.

Мономах, внук самого византийского императора, двух сыновей своих женил на половчанках. Нужно было! Высокородные невесты прибывали и селились с сотнями своих людей: челяди, охраны, обслуги...

В Венгрии мне показывали бывшее село Киев под Будапештом. Возникло оно когда-то на месте временного поселения Анастасии, третьей дочери Ярослава Мудрого, и ее многочисленной свиты в ожидании брачного церемониала с венгерским королем.

Множество вариантов уже упоминавшихся топонимов типа Торч и Торец по бывшей Киевской Руси приводит в своей книге «Земля говорит» украинский краевед Н. Фененко. Под Киевом и Белой Церковью – Малое Половецкое и Большое Половецкое.

То же, что станы киевских сватов под Будапештом?..

 Практически все князья породнились с половецкой верхушкой, а герои «Слова» были уже изрядно смешанных кровей. В том числе и главный герой – князь Игорь. А дочь Кончака была засватана за его сына Владимира. К удивлению – великий хан и удельный князь.

Сваты жили дружно. Игорь и Кончак с Кобяком пошли на Киев изгонять с престола женатого, кстати, на половчанке Рюрика Ростиславича и короновать кузена Святослава Всеволодовича. Рюрик ввел в бой своих степняков. Войска покрыли холмы у Киева. Все закончилось тем, что Игорь еле успел втолкнуть в ладью Кончака и скрыться с места битвы. Брат хана Елтут погиб, а двое сыновей оказались в плену.

 

*   *   *

Через несколько лет Игорь пойдет на свата.

То, что этот малозначительный в целом набег удельного князя стал почему-то темой выдающегося творения, отмечается всеми школами славистов. Я думаю, потому что случай типичный. На нетипичном художественных обобщений, тем более шедевров, не создается.

 

*   *   *

К 1170-м годам половецкое ханство, консолидированное Кончаком, стало самым сильным «на Руси». Да, на Руси, где к этому сроку за треть века только на киевском престоле сменилось двадцать восемь великих князей. Энергичная «ротация кадров» шла в удельных землях.

Неожиданно для себя князья обнаружили, что уже не они при помощи половцев решают свои задачи, а, скорее, наоборот. И Киев после грандиозной внутренней усобицы тоже консолидирует силы для похода на высунувшегося Кончака, собирающего под знамена всю Степь, чтобы отомстить за потерю своих полков и родственников. Заканчивались разбой и усобицы, начиналась война.

В июле 1184 года войска одиннадцати князей разметали половцев, взяв в плен семнадцать ханов. 1 марта 1195 года Кончак пытается взять реванш, но едва спасается бегством от шеститысячной киевской конницы торков и каракалпаков Кунтувдыя.

После мартовского разгрома Кончака Святослав Киевский на лето этого же года замыслил грандиозный поход для «зачистки» Степи с рекрутированием войск всех князей.

 

Подлежат реабилитации?

 

За время антикончаковской операции Игорь с братом, сыном, племянником и дружиной сделал два набега в Степь. На этот счет есть три версии: покончить с недобитым Кончаком до готовящейся против него кампании, стать национальным героем и великим князем. Вторая: поживиться в Степи «на пепелище». И третья, лихачевская, патриотическая: безрассудный героизм во имя служения Русской земле.

Предлагаю четвертую (с позиций собственного отношения к «Слову»). Не кроваво-ратную, а гуманную, человеческую, начисто игнорируемую всеми «рентгенологами» героев поэмы.

Перед судом историков сватам не повезло. Один – Кончак – языческий злодей кровавый. Другой – князь Игорь – безумный патриот, уложивший дружину ради ритуальной демонстрации в чужой степи страстной любви к земле Русской (Д. Лихачев и др.). Он же – честолюбец, корыстолюбец, не сведущий в ратных делах, о земле Русской не думающий (Б. Рыбаков и др.). Он же – дьявол на иконе (О. Сулейменов).

Ни с одним из таких ярлыков, ни со всеми вместе, пришитыми к князю, «Слово» не прочитывается.

Непонятно, кто же Игорь для автора? Кто о ком и для чего поет? Неслучайны трактовки поэмы как парно исполняемого произведения: один певец хвалит, другой хает (амебейное пение в толковании Д. Лихачева).

А князя не так уж трудно понять. Честный поступок в своей жизни он совершил. Правда, не тот «безумно храбрый поход за землю Русскую», на котором настаивают «патриоты».

Он на свата в эти два общерусских похода не пошел. Под различными предлогами: устал, далеко ехать, туман помешал.

Но готовился третий, решающий поход с неясным для хана-родственника исходом. Набег Игоря в Степь вызван желанием уйти от обвинений по поводу фактического дезертирства в двух предыдущих принципиальных битвах. Хотя бы запоздалым трудоучастием. И попыткой уклониться от планируемой летней операции в Степи.

Драма Игоря – драма русского князя того времени вообще, тем более – небольшого удела. Усобицы, мощнейший династический и великокняжеский киевский пресс, генеалогический порядок, под которым престол может в любую минуту рухнуть (5). Несколько десятков верст – и зыбкая граница с кочевниками. Правда, сват в Степи пока самый большой хан, а не удельный, как Игорь, князь, но против него объявлен всеобщий поход. Сам Игорь кто такой? Русский? Наследный? Но бабушка – княжна Тугорхановна, мачеха и невестка – половчанки... В положение человека, находящегося между молотом и наковальней, нужно войти и понять.

Так к нему и относится автор «Слова», и тогда у нас вопросов нет. Неизвестный поэт в героических, иронических, сочувствующих интонациях призывает к единению Руси, восхваляет и осуждает князя Игоря:

 

71     «Не буря соколов занесла

72     через поля широкие –

73     галочьи стада бегут

74     к Дону великому».

 

411   Но нечестно одолели,

412   нечестно кровь поганую пролили.

 

«Завоеватель» Степи

 

Поход был спешным, неподготовленным, смертельно рискованным – нужно было убежать от Святославовой мобилизации. Какую там Степь покорять...

Степь покорять в прошлый раз, в 1184 году, ходили полки восьми княжеств и владений с одиннадцатью князьями, среди которых упомянутые в «Слове»: «великий и грозный» Святослав Киевский и Рюрик Ростиславович; Ярослав Галицкий, подпирающий «горы Венгерские своими железными полками, заступив королю путь»; полки волынские, «от которых дрогнула земля и многие страны». А с ними, кстати, союзные половцы и каракалпаки. Двум скороспелым князьям, братьям Игорю и буй туру Всеволоду, посаженным Святославом на проходные малолюдные пограничные княжества, столь масштабная кампания не под силу.

 

Собственно «Слово»

 

Второй поход Игоря и лег в основу «Слова». Конечно же, с большой иронией автор красочно описывает, как славные Игоревы воины, которые

 

92   под трубами рождены,

93   под шеломами взлелеяны,

94   с конца копья вскормлены,

 

разграбили попавшееся по дороге кочевье, помчали красных девок половецких, «а с ними золото и паволоки, и дорогие оксамиты»...

А наутро произошла неожиданная встреча со сватом, живым и невредимым, группировавшим силы против летнего общерусского похода. С несметным воинством, «аки борове», среди которого Игорь почувствовал себя как в непроходимом бору. Сеча была насмерть, почему героически и воспета. Но пали «стязи Игоревы».

 

*   *   *

Кончак понимает, почему и зачем сват пошел в Степь. Игоря взял в плен Чилбук, и хан «поручися по свата Игоря» как за раненого, сразу после боя оговаривает условия содержания князя в плену (6).

Игорю предоставлена почти полная свобода. Он ездит на соколиную охоту, ему попа привезли из Руси со службою святою, приставили не только стражу, но и почетный караул.

В сопровождении половца Овлура, когда сторожа пили кумыс, Игорь из плена бежал. Хан Гзак предлагает расстрелять (стрелами) пленного Игоревого сына Владимира как заложника. Кончак не соглашается и позже отпускает его со своею дочерью-невестой домой.

Потерпев поражение, Игорь открыл Полю ворота вглубь Руси.

Но, интересная деталь – в беззащитную вотчину свата Кончак не пошел, хотя Гзак предлагал: пойдем на Сейм, где остались одни женщины и дети. Он двинулся на укрепленные города Посулия и Поднепровья – до Киева, где «избиты братья наши и великий князь наш Боняк» (7). И где он не раз «избит» был сам. И на сей раз под Переяславлем седой Святослав вынудил Кончака свернуть через Дон в степь.

А в северские Игоревы земли через открытую границу ринулся Гзак. Спалил крепостной забор из вековых дубов – «забрало», с которого в мольбе простирала руки к солнцу плачущая Ярославна. Но город не взял, на помощь вовремя подоспели сыновья Святослава во главе с Олегом.

Вот так, «благодаря» Игорю, объединенные силы князей, собравшихся в грандиозный поход на Степь, вынуждены были латать дыры на границах, «загораживать Полю ворота».

Таков незатейливый сюжет гениальной поэмы. Все гениальное – просто. Но неисчерпаемо!

Если судить по хронике Карамзина, эпоха демонстрации мускулов Руси и Степи на этом завершилась. Восстановился прежний способ сосуществования: русские усобицы с опорой на половецкие отряды. Но появились и серьезные проблемы. У половцев возникли осложнения на восточных границах, у Руси – на западных. Венгры и ляхи завоевали галицкое княжество. Мстислав с дружиною и половцами вскоре разбили обоих и захватили в сражении польское государственное знамя Белого орла.

В летописях Кончак с 1203 года не упоминается.

Половецкий хан Юрий Кончакович и второе по статусу лицо в Степи хан Данила Кобякович (естественно, сыновья ханов Кончака и Кобяка) были настроены к Руси лояльно. Больше занимались степными делами, где и встретили смертельную угрозу.

 

*   *   *

Чингизхан, призывающий теперь с придорожных плакатов кустанайских табакуров купить сигареты его имени, спалил Отрар с находившейся в нем второй по значению в мире (после Александрийской) библиотекой, лишив казахов писаной истории.

Затем его полководцы разбили родовое гнездо кипчаков в Тургае и, загрузившись розовой уркашской солью, пошли на половцев прикаспийских и приднепровских. Ханы Юрий и Данила приехали к русским князьям, чтобы отбиваться вместе. По стопам ханов прибыли монгольские послы: дайте нам половцев разбить, а с вами дружить будем.

Русские князья новым «друзьям» не доверились. Поехали в Степь оборонять друзей старых (8).

*   *   *

Большой энциклопедический словарь (Москва – Санкт-Петербург, 1998 г.):

 

КАЛКА (ныне Кальчик), река в Донецкой области (Украина). На Калке произошло первое (31.05.1223 г.) сражение русских и половецких войск с монголо-татарскими войсками, одержавшими победу.

 

Здесь и закончилась история днепровского соседства. Сложили головы крещеные и некрещеные ханы, шесть  князей, семьдесят воевод и неисчислимое количество воинства (9).

Наступила многовековая монгольская эпоха, разметавшая русских и половцев по другим географическим адресам.

 

*   *   *

В середине прошлого века, тысячелетие спустя, российские переселенцы-землепашцы и скотоводы-кипчаки опять оказались соседями. С точностью до наоборот. Не в запорожских, а в казахских степях.

– Так кто такие тамыры? – спрашиваю у Сагандыка Урынтаева, который, помнится, что-то на эту тему писал.

– А чего ты у своего предшественника Ивана Ивановича (Сергеева, заведующего отделом обкома партии) не узнал? Спроси тогда у Жиентаевых или Татиевых, тамыров его семьи. Тамыры – это когда из колена в колено дружба в родство перерастает. При переселенцах многие обзавелись приезжими друзьями. Наши тамыры – украинцы в Пешковке...

В казахско-славянской гуще Кустанайщины произошло два взрыва: освободительный – Амангельды Иманова (1916 г.) и революционный (1917-18 гг.). Против властей и диктаторов. Это были не мелкие бунты, а битвы: с вооруженными отрядами, войсками, штабами. Проявлений национальной розни в здешних необъятных степях при этом не отмечалось.

Таков тысячелетний оборот колеса истории, знание которой должно бы делать нас мудрее.

 

Слово, выброшенное из «Слова»

 

Ровно 210 лет назад графом Алексеем Ивановичем Мусиным-Пушкиным, президентом Академии художеств, близким к екатерининскому двору человеком, среди наследия одного из ярославских монастырей была обнаружена рукопись шедевра древнерусской литературы – «Слово о полку Игореве».

Почти десятилетие расшифровывала сложный и не всегда ясный текст «команда» в составе А. И. Мусина-Пушкина, Н. Н. Бантыша-Каменского и А. Ф. Малиновского. Собственно, граф осуществлял лишь общее руководство, а «расчищали» письмена последние – профессиональные специалисты по древним рукописям. Сложность заключалась в том, что найден был не киевский оригинал, а сделанная три века спустя его псковская копия. Переписчик-северянин не все правильно понял в южном, да еще удаленном столетиями диалекте.

Но, в целом, первые издатели сделали перевод довольно высокой пробы. Их реконструкция текста «заведена в рамку» и канонизирована. Исправления в него не вносятся.

Соображения, которыми Мусин-Пушкин просил делиться по поводу их труда «своих благонамеренных читателей», лишь берутся во внимание или отбрасываются при переложениях и переводах поэмы на «употребляемое ныне наречие».

Некоторые соображения имеются. По случаю круглой даты хотелось бы ими поделиться.

 

*   *   *

– Очки мои не видел, внучек, – поинтересовалась бабушка. – Никак найти не могу.

– Так вы их на шее шнурком привяжите. Священное Писание я все равно сегодня вам читать не буду. Мне двойку завтра выправлять надо, поставили по русскому ни за что. И, между прочим, не Ной ваш на ковчеге плавал при потопе, а Утнапиштим. Только что по истории проходили.

– Господи, – перекрестилась бабушка, – уже Ноя переименовали, безбожники. Тем более, читай на ночь. Очистимся от скверны. А тебе потом воздастся...

– Не потом, а скоро. Ремнем. Отец счас придет. Отчистит.

...Я снял красный пионерский галстук и взял замусоленную поколениями Библию. Божеская книга была исполнена убористым архаическим текстом, с налета не читаемым. Но я уже кое в чем поднаторел.

Вот так с младых ногтей приобщался я к церковнославянскому языку, или древнерусской письменности, оставаясь по-пионерски воинствующим атеистом.

 

*   *   *

Никогда не думал, что ребусы старых письмен могут быть востребованы в советской школе. И вдруг – «Слово о полку Игореве» сразу по двум литературам: русской и украинской.

Долго поочередно пыхтели причесанные отличницы, в строгих коричневых платьицах и крахмально белых фартуках, в попытках прочесть древнеславянский текст, чтобы, по замышлению учительницы, насладиться мелодией старинного слога. Мелодия никак не напевалась: каждое слово наставнице приходилось подправлять, разъяснять, переводить. А затем «лучшие люди» класса выдавали под дружный смех последующий перл.

Со скоростью пулемета я прочитал оставшуюся неозвученной половину поэмы, после чего последовала немая сцена. Все знали, что, кроме футбола, другие науки меня не интересовали. Недолгую паузу прервал чей-то дружеский совет от задних парт, мест обитания мужского рода:

– В Покровской церкви два месяца батюшки нет. Езжай, тебя с ходу зачислят.

 

*   *   *

В гуляйпольской городской библиотеке я это светское, старинной прописи буквами исполненное произведение нашел. Еще тогда меня осенила одна «корректурная» мысль. Я поделился ею с седой учительницей русского языка, более авторитетной, нежели чернобровая – украинского.

– Почему «папорзи железные» под шеломами русских? Вы же знаете, что у нас поворозками обыкновенными шапки снизу завязывают. Иначе сырой ветер уши продует до колокольного звона в голове. Поворозки – паворзи под шеломами, а не папорзи...

– Такие поправки во внимание взяты в некоторых изданиях. Давно, еще с прошлого века.

 

*   *   *

В предыдущих статьях, посвященных «Слову о полку Игореве», я устами своих единомышленников, обширно их цитируя, отмечал нетерпимость официальной науки к мнениям, ей противоречащим.

За «Словом» от школьной скамьи и доныне через Интернет и периодику я слежу неотступно. Но ничего особого не происходит. Сделавший многое как для его популяризации, так и насаждения стереотипов, покойный академик Дмитрий Лихачев остается с ними незыблем.

«Есть темные места, – написал он в последних трудах, – «свист зверинъ въ стазби», «железные папорзи»... Но лишенные чувства ответственности некоторые «исследователи» не углубляют наши представления о «Слове», а «заставляют специалистов тратить время на опровержение этих взглядов и трактовок, изрядно иногда засоряющих нашу науку» (10).

Вот так: не мешайте, дилетанты, нам работать...

Поэма о князе Игоре для меня как «Троица» Рублева. Никто же не пытается икону подмалевать. В целях улучшения. Как никому в голову не пришла мысль наложить запрет на выражение эмоций, восхищение творением, на комментарии и предположения.

Поэтому версии относительно «Слова» – это также наше личное дело. И пусть не отрывают они «специалистов» от их плодотворной деятельности. Особенно вокруг упомянутого «свист зверинъ въ стазби».

 

Один из самых ярких и, вместе с тем, запутанных эпизодов повести – начало рокового для князя Игоря похода в степь половецкую.

Полный набор недобрых предзнаменований: солнечное затмение в пути, страшная гроза, предупреждающие об опасности тревожные птичьи и звериные голоса, карканье какого-то враждебного христианам языческого божества. Словом, все сущее на земле отговаривает Игоря от безумной затеи.

Вот как все это изложено в первом, мусин-пушкинском, издании поэмы:

 

Тогда въступи Игорь Князь въ златъ стремень,

и поеха по чистому полю.

Солнце ему тъмою путь заступаше;

нощь стонущи ему грозою птичь убуди;

свистъ зверинъ въ стазби;

дивъ кличетъ връху древа... (11)

 

Реконструкция и официальный академический перевод этого отрывка авторским коллективом под руководством Дмитрия Лихачева выглядят так:

 

Сълнце ему тьмою путь заступаше,

нощь стонущи ему грозою птичь убуди,

свистъ зверинъ въста,

Дивъ кличеть вьрху древа... (12)

 

То есть:

 

Солнце ему тьмою путь преграждало,

ночь, стонущая ему грозою, птиц разбудила,

свист звериный поднялся –

Див кличет на вершине дерева... (13)

 

Очень оригинально. Насчет такого толкования древнего текста возникают по меньшей мере два существенных вопроса. Первый – что такое «свист звериный»? Кто это среди ночи свистит?

«Суслики», – ничтоже сумняшеся поясняет нам Лихачев (14).

Да... Неужели же суслик, действительный представитель свистящих, но не зверь, а зверек, днем приветствующий вас стоя с обочин степных и полевых дорог, явился предвестником судьбы княжеского похода и фоновым героем великой эпической поэмы?

О пророческих склонностях безобидного степнячка и его месте в пантеоне «вещих» я решил справиться у «друга степей», как говорил Пушкин, калмыка. Перечитал его уникальный народный эпос «Джангар».

«...Как бы ни была степь велика» (песнь XI), как бы ни было обширным повествование, как бы много существ дышащих в нем не называлось, ни «вещий», ни обычный суслик среди них не упомянут ни разу!

Могу к этому добавить, что привычки свистеть ночами он не имеет, потому как опочивает в своей благоустроенной, с продовольственными каморками норе. И в грозу, и в дождь – видел сам не раз – суслик моментально ныряет в нее, и никакие молнии выкурить его оттуда не в состоянии.

Но бог с ним, с протежируемым сусликом.

Потому что есть второй, более актуальный вопрос: а куда все-таки подевалось злополучное «зби» («свист зверинъ въ стазби»)?

 

*   *   *

С этим «зби» мытарятся теперь уже третий век. И «в стаи збил», и «в ста(да) збил», и «в ста збил», и «збися Див»... В принципе, такое членение допустимо, поскольку древние тексты по причине дефицита дорогого пергамента писались слитно, без интервалов между словами, с частыми сокращениями последних. Но ввиду нелепости смысла вышеприведенные разбивки признания не получили. Школа Лихачева, девиз которой: «Экспонат руками не трогать и даже пылинки с него не сдувать», взяла и выкинула не понятый ею огрызок «зби» из текста вообще.

 

Заколдованный круг попытался разомкнуть Олжас Сулейменов, в академической номенклатуре не состоящий. Исследуемый отрывок он прочел так:

 

                   Ночь стонущи ему грозою.

                   Птичь убуди свист.

                   Зверин вста зби.

                   Див кличет верху древа...

 

Или в его же переводе:

 

                   Птичий пробудился свист,

                   звериные восстали зби (15).

 

«Зби», «з’би» Сулейменов считает множественным числом древнеславянского «зыбь». Ссылаясь на И. Срезневского, автор толкует его как «беспокойство, смятение». (Добавлю, что аналогичное объяснение термина содержится также в этимологическом словаре Макса Фасмера). Нынешнее известное нам «зыбь» – это «колебание, легкое волнение». Следовательно:

 

                   Птичий пробудился свист,

                   звериные поднялись смятения.

 

Согласно ритмике «Слова», такая разбивка текста Сулейменовым делает этот фрагмент поэтически весьма впечатляющим.

Подобная словесная фактура содержится еще в одном куске произведения:

 

131   мъгла поля покрыла.

132   Щекотъ славий успе,

133   говоръ галичь убуди.

 

Перевод:

 

131   мгла поля покрыла.

132   Щебет соловьиный уснул,

133   говор галичь пробудился.

 

Но, обратим внимание, строки здесь содержат выразительный поэтический прием противопоставления: «уснул – пробудился».

 

Хотя версия Сулейменова наукой проигнорирована начисто, без комментариев, дорогу в нужную сторону он проторил. Но, я думаю, не до конечной станции.

Первый мой подкоп под его построение: почему изящный поэтический ряд

 

                   Птичий пробудился свист,

                   звериные восстали зби

                   (звериные поднялись смятения)

 

скомпонован ни с того ни с сего в разных числах. Почему «свист» – в единственном, а «зби» (смятения) – во множественном? Литературной традиции это как раз и не соответствует.

Сулейменов «кочку» видит и в окончательном варианте делает попытку числа сбалансировать:

                  

                   Птичий пробудился свист,

                   звериное поднялось смятение.

 

Далее. У птиц – звук (свист), у зверей – состояние (смятение).

Тоже для поэтического ряда прием нехарактерный.

Я считаю, что, сделав все верно, Сулейменов попросту «не поймал» нужное слово. «Зыбь» здесь вмонтирована ритмически и грамматически правильно, но... неточно.

 

*   *   *

Какие звериные «зби» восстают ночью в степи? На школьной экскурсии мы заночевали в знаменитом заповеднике Аскания-Нова, среди херсонских южноукраинских степей. «Зби» там самые невероятные: ржание, хрюканье, рычание, блеяние, тявканье, мычание, рев, лай, вой, трубные и гортанные гласы... Это не считая пернатых ночных солистов и нестройного хора семейства лягушачьих, обжившего хозяйственный водопой. Словом, как писал Гоголь, чего только на той ярмарке нет... В Аскании, правда, травоядная живность собрана со всего бела света, но я не думаю, что восемь веков назад степь была менее густонаселенной. И грозно рыкающими турами, и тварями помельче.

Полтора столетия тому, заночевав в пути, классик российской словесности писал: «Едва зайдет солнце, и землю окутает мгла… степь легко вздыхает широкой грудью... Треск, посвистывание, царапанье, степные басы, тенора, дисканты – все мешается в непрерывный монотонный гул» (Антон Чехов, «Степь»).

Напрашивается параллель: птичий свист – звериные голоса (крики), в которой присутствие единственного и множественного чисел оправдано.

 

*   *   *

«Слово» написано, как считается, в Киеве. Во всяком случае, на южнорусском наречии.

...Странную вещь обнаружил в позапрошлом веке Владимир Даль. Золотая голова. Германских кровей, он родился на Украине, в Луганске, и знал украинский. Тоже, кстати, деятель не из академических кругов, хотя такое звание ему дали. Но до 58 лет он служил царю и Отечеству на различных должностях, оставив России бесценное сокровище – Толковый словарь.

Так вот, с большим удивлением Даль заметил, что далеко на север от Киева – в Тверской, Новгородской губерниях, в Пскове – «...мы слышим... немало украинских слов... Пончохи – чулки, черевики – башмаки, почекать – подождать, трохи – мало, досыть – довольно, торба – мешок, горелка – водка, хата – изба, цыбуля – лук...» Список сей у Даля предлинный (16).

...Вероятно, туда, на север, из Киева откочевало и отыскиваемое нами подзабытое ныне слово. Именно в краях тверских и псковских Даль занес в свой словарь «зебь».

«Зепь» (зебь) – псковское, тверское: горло, хайло, глотка. Зепать (зебать – прим. мое, А.Т.) – кричать, зевать, вопить, орать во все горло» (В. Даль, Толковый словарь, т. 1, М., 1989, стр. 680).

Печать, радио, телевидение диалекты устранили. И от «зебь» – «зби» (в «Слове» имеются подобные формы: «честь» – «чти») нам остался лишь анатомический медицинский «зоб».

Поэтому предлагаю пока:

 

                   Птичий пробудился свист,

                   звериные встали зби

                   (звериные встали крики).

 

Почему пока?

 

*   *   *

Потому что звери, как и мелкий суслик, в грозу молчат.

Это при нормальных условиях они в беспорядочной, казалось бы, разноголосице находят друг друга для встреч, «столбят» территории, отпугивают соперника, сбиваются в стаи, сигналят отлучившемуся молодняку.

В свирепую грозу, при других экстремальных обстоятельствах всяческая «деятельность» в этих направлениях прекращается. Не до ночных свиданий...

Птицы, действительно, при ярких грозовых сполохах испуганно и шумно пробуждаются. Зверь же инстинктивно ищет укрытие, дабы переждать ненастье. Не прячутся от грозы стада домашних животных. Некуда и некогда. Я вырос и долго работал на селе и знаю множество случаев поражения молнией находившегося на голом месте скота, а чаще – возвышающихся на лошадях пастухов. Дворовые собаки, храбро лающие на Луну, с громом и молнией предпочитают не связываться. Трусливо поджав хвосты, они разбегаются по конурам при первом грозовом раскате.

 

Владимир Даль (сошлемся еще раз): «Ино встать употребляется вместо стать, остановиться...» (Толковый словарь, т. 1, стр. 270).

В Мариинском Евангелии (Ин. XXI) я вычитал: «ста Иисусъ при бърезе». Остановился Иисус у берега.

Так что прочтение «звериные остановились крики» вполне возможно. Как в ранее отмеченном противопоставлении: «соловьи уснули – галки пробудились», так и здесь содержится антитеза, не позволяющая свести повествование к монотонному перечню обстоятельств:

 

                   Птичий пробудился свист,

                   звериные умолкли крики.

 

И в шелесте послегрозового ливня князь услышал не символическую, знаковую, а прямую речевую угрозу. Какое-то мифическое существо сигнализировало «Волге, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тмутороканский болван» (сторожевой идол приморской степи).

Внезапность набега, на которую более всего уповал князь Игорь, не состоялась. Половцы сообщение сидящего на аванпосту Дива приняли своевременно. Из необъятных кочевий они по степному бездорожью под «тележный крик» потянулись «от Дона и от моря, и от всех стран» (сторон) на окружение вторгшегося княжеского воинства. Что и привело Игоря к жестокому поражению.

 

*   *   *

В переводе этот отрывок я понимаю так:

 

102     Тогда вступил Игорь князь в злат стремень

103     и поехал по чистому полю.

104     Солнце ему тьмою путь заступало,

105     ночь стонала ему грозою,

106     птичий пробудился свист,

107     звериные утихли крики,

108     Див кличет с вершины древа,

109     велит послушать земле незнаемой –

110     Волге

111     и Поморию,

112     и Посулию,

113     и Сурожу,

114     и Корсуню,

115     и тебе, Тмутороканский болван!

 

*   *   *

Это моя версия. Верна она или нет – вопрос. Меня в понимании «Слова» она вполне устраивает. Несогласные поиски своего смысла опального «зби» продолжат. Потому что...

Изданный впервые двести лет назад, в 1800 году, текст рукописи «Слова» начинался заголовком «Героическая песнь о походе...» А из песни слова не выкинешь...

 

 

«Слово», русские, норманны,

викинги, варяги и ...шереширы

 

– Гапакс

– Версии

– Варяжские гости

– Закон моря

– Скобы ершить

 

                   447   Великий князь Всеволод!..

                   450   Ты ведь можешь Волгу

                   451   вёслами раскропить,

                   452   а Дон шеломами вылить!..

                   456   Ты ведь можешь посуху

                   457   живыми шереширами стрелять –

                   458   удалыми сынами Глебовыми.

 

Гапакс

 

«Слово» в заголовке статьи – это «Слово о полку Игореве».

Соседи русских – «варяжские гости» – смешанные к концу первого тысячелетия германских кровей скандинавы. Северные люди, норманны.

«Шереширы», как явствует из эпиграфа, это какое-то метательное оружие в сражениях на воде – по морям или рекам. Никто теперь, правда, не знает, что оно такое, как выглядело, откуда корни названия...

А «гапакс» (и закончим на сём напоминания об используемом здесь «понятийном аппарате») – это промелькнувший лишь единожды в старинных текстах термин. Если он еще и непонятен, то вариантов для сравнительного, так сказать, анализа не имеется.

О смысле его остается гадать. Вернее, строить версии. Методика, в отличие от ворожбы, научная. Спасибо ей, мы хоть что-то начали понимать в мироздании.

Так вот, «шереширы» и есть гапакс. Нигде в пластах русской словесности не откопан. Кроме манипулируемого нами обращения великого князя Киевского Святослава к великому князю Владимирскому Всеволоду (Большое Гнездо). С призывом стрелять теперь уже посуху в наседающую Степь.

Большое Гнездо самым первым плюнул на престол великокняжеский. Бывший вассал Святослава объявил себя равновеликим патрону Киевскому. Его примеру последовали.

Обилие удельных равновеликих – трагедия. Мы аксиому эту выстрадали. Три века ига потребовалось.

 

Версии

 

Выдвинуто их насчет «шереширов» множество. Но малоубедительны они и нелогичны. Одни уводят нас к тем же скандинавам, другие – на противоположный край Ойкумены, в Степь басурманскую, откуда мы действительно зачерпнули порядочно «словесной руды».

Ресурс древнерусского в реконструкцию понятия практически не вовлекался. Как и его недавно еще ходившие, письменно зафиксированные диалекты. Как и современный язык тоже...

Вообще-то версий, науку оккупировавших, две. Первая, лихачевская: шереширъ – вид копья (17).

...Да зачем же былинному копью такой немелодичный синоним. По «Слову» ведь «копия поютъ»:

 

55   Хочу, – говорит, – копье преломить

56   в конце поля Половецкого...

 

171   Тут копьям преломиться...

253   трещат копья харалужные...

 

И – шедевр поэзии:

 

91   А мои те куряне – сведоми кмети:

92   под трубами рождены,

93   под шеломами взлелеяны,

94   с конца копья вскормлены...

 

Коллективистскими усилиями установлено, что «къмети» – это воины. В данном случае – курские. (А «свiдомий», кстати, по-украински – передовой, сознательный). Под трубами, в поход зовущими, рождены. «Взлелеяны» – во всех исследованиях оставлены без комментариев. Слово как бы современное.

Не совсем. Бабушки наши, прабабушки нынешние, молочных младенцев лелеяли в люле. Убаюкивали под монотонное «ой люли, ой люлю...» Лелеяние – в грудном возрасте. «Лёлю наденем» – распашонку.

«Под шеломами взлелеяны» – поразительной красоты метафора. Возле титьки материной еще, а уже в шлеме. Воины! А после груди, на ноги встав, – пища с конца копья. С костра, в походных условиях.

Так что «поютъ»-таки копья!

Копье в скандинавских сагах, как меч и шлем Ильи Муромца, в былинах не заменяемы ничем и синонимов в героических эпосах не имеют. И иметь, по законам высокопарного стихосложения, не должны.

 

*   *   *

Вторая версия: «шереширъ» – живой огонь (18).

Есть в «Истории государства Российского» летописная сноска Николая Карамзина о поимке «бесермена или харазского турка, стрелявшего живым огнем... Киевляне догнали сего хитреца в бегстве и доставили Святославу со всеми его снарядами, но, кажется, не воспользовались оными» (19).

Здесь вопросов также предостаточно. Басурмана пленили 30 июля 1184 года во время объединенного похода русских князей против Кончака. А Всеволод шереширами стрелял (по «Слову») в ходе Волжской кампании 1183 года, то есть годом раньше.

Затем, что же на реке можно подпалить снарядами, пусть даже с «живым огнем»? Огромные морские посудины – да! А разбухшие, черпающие бортами воду плавсредства?! Если даже бы удалось что-нибудь воспламенить, то достаточно плеснуть шлемом для полного пожаротушения.

«Славяне, – как отмечал Константин Багрянородный, – не имеют больших кораблей, поскольку выходят в море из рек, где нельзя пользоваться большими судами...»

Замечу, что рецепты смесей для поджога кораблей неприятеля описаны еще в трактате Энея Тактика «Об искусстве полководца» (350 г. до н.э.) и в современном «Слову» манускрипте Саладина (1193 г.). Но метались они в горшках (для сравнения с удалыми воинами малоподходящих) или же из бочек и труб. Стрельба из лука тлеющей паклей – несекретный первобытный прием. Если у того турка была иная революционная технология, то никуда бы и она из копилки человеческого опыта не делась. Оружие – оно ведь всегда было самым эффективным инструментом прибыли. А война – самым доходным промыслом. Для победителя. Зачем год полбу на кашу растить, когда за один набег – и золото, и дорогие оксамиты... Война не зря встарь называлась трудом. Орудия труда – вещи священные. Изобретенное единожды колесо из хозоборота выпасть никак не могло.

 

Варяжские гости

 

Как росток славянских ветвей, я по молодости резко отрицательно относился к норманнской теории образования древнерусского государства.

Особо солидаризировался с Ломоносовым. Архангельский мужик, я понимал, бился с норманнами, ему современными. Оккупировавшими российский академический Олимп. Но и предкам их Михайло Васильевич воздал сполна.

В каком-то фильме есть сценка призвания варягов. Безропотно склонив седые головы, теребя в руках шапки, забитые наши предки умоляют: страна у нас велика и обильна, но порядка в ней нет. Приходите, володейте.

Сомневался я. С какой стати самая свободная из земель русских – Новгородчина, ставшая вскоре республикой с демократичным по тем временам правлением, попросилась под власть пиратов – ловцов удачи, отпрысков Эйрика Рыжего и Лайфа Счастливого?

...Освоив в совершенстве суровое, ледяных широт морское ремесло, варяги развернули по параллелям и меридианам торговлю и разбой. Рыжий добрался до Гренландии с ее несметной полярной живностью. А сын его Лайф за полтысячи лет до Колумба основал в Новом Свете поселение Винланд неподалеку от нынешнего Нью-Йорка.

Полгода норманны осаждали Париж, но на сухопутье франки оказались им не по зубам. Зато на воде скандинавы шансов не оставляли никому.

Пиратство становилось бичом для набиравших экономическую силу как самих скандинавских земель, так и для Гардарики – страны городов, как именовали варяги Русь.

...Позже к норманнской теории я стал относиться спокойнее. Как писал о предках наших В. Ключевский, «туземцы (очень лестно о самих себе, поскольку в этом слове двоякий смысл – прим. мое, А.Т.), собравшись с силами, прогнали пришельцев и для обороны от их дальнейших нападений наняли партию других варягов» (20).

Создали, как сейчас говорят, себе «крышу». Ибо не были русичи сильны в морском деле со своим «флотом» из лодок-однодревок.

«Варяг-наемник» точь-в-точь сохранился в современном языке. Футбольный варяг – это прикупленный на стороне игрок.

Почти все в русском космосе сгорает промелькнувшей звездой и растворяется. Но не бесследно...

Хелги стали Ольгами, Ольгерды и Ингвари – Олегами и Игорями. А затем пошли полностью обрусевшие Святославы и Владимиры, Ярославы и Всеславы. Династии варяжских Рюриковичей до конца XVI века.

В кровосмешении верх взяло славянское большинство.

Но осталось наследство – лодьи викингов и скандинавское боевое искусство. В речных сражениях русичам равных не было. Всеволод Большое Гнездо разметал флотилию Волжской Булгарии. Волжской!..

И по морям хаживали. Князь Киевский Олег в 907 году подплыл ночью к Царьграду, но уперся в тяжелую заградительную цепь на огибающей город бухте. Лодьи поставили на колеса (имевшиеся всегда в наличии для «волока» мимо днепровских порогов) и окружили столицу Византии. Разбуженные цареградцы откупились от русских серебром.

 

Закон моря

 

«Нельзя причинить никакого серьезного вреда неприятелю на море до тех пор, пока оба сражающихся корабля непосредственно не сходились друг с другом...» Нужно «сойтись с противником вплотную бортами и взять его на абордаж». Это слова Фридриха Энгельса, величайшего знатока роли труда (в том числе и ратного) в процессе превращения обезьяны в человека.

На абордаж судно бралось метаемыми вручную или с помощью тетивы крючьями, ершами, зацепами. Викинги в «Саге о Ньяле» (1011 год) действовали так: «Тогда Вандиль схватил крюк, бросил его на корабль Гуннара и тотчас же притянул корабль к себе... Кольскегг схватил якорь и закинул его на корабль Карла. Зубец якоря угодил в борт и пробил его» (21).

 

Скобы ершить

 

На студенческой практике (какая там практика, просто дармовая сила потребовалась) мы монтировали огромные стропила для стометровых складов в райцентре Веселое на Запорожье.

– Кто скобы получал? – строго спросил мастер Николай Иванович Сечин.

– Я, – ответил я.

– Так вот, вези все обратно, и пусть они их ершат. Гвоздь и тот насечки имеет. А тут такие махины – на канцелярские скрепки сажать...

 

...Из горна, меха которого я, вспотевши, качал, кузнец вытаскивал пачки искрящихся скоб, брал на деревянной рукояти зубило, а я клепал по нему теперь уже в качестве молотобойца. Податливый металл ощеривался острыми зубьями.

На черновой работе туда-сюда от горна до наковальни я дышал, как загнанная лошадь. У пожилого кузнеца – дело высокой квалификации. Позволяющее рассуждать.

– Вы сразу должны были указать, для чего скобы. Они есть временные, гладкие, легко вытаскиваемые при окончании монтажа. Потому как каждый гвоздик затем ржавеет да деревянную конструкцию разрушает. А есть крепежные, на которых эти самые конструкции и держатся. Выдрать их можно только «с мясом». В Сибири мы топляк, бревна, при сплаве затонувшие, ершами выволакивали...

«Ерш» – по Максу Фасмеру – «наименование рыбы», а также «зазубренный гвоздь».

У чехов гвоздь – деревянный пробойник,

у латинян – шест, палка, копье,

у готов – жало, острие,

у литовцев – дубина.

Словом, все этимологические гвозди – ударное оружие. А зазубренные они – ерши.

Насколько родственны семантически «ерш» и «шорох»? По Владимиру Далю, одно из значений слова «шорохъ-шерешъ – неровность на поверхности. Шерошить – делать шершавым, ерошить». (Толковый словарь, т. IV, стр. 629).

И, как выразился мастер Сечин, ершить тоже. (Там же, т. I, стр. 522).

 

Перечитывая «Слово», я убеждаюсь, что «шереширъ» – орудие абордажа. Всаживаемое (современное – «зашарашить») в борт судна противника. Как заноза: вглубь – легко, а назад, против шерсти, – никак. На пеньковом канате, искусство плетения которого тысячу лет позволяло Руси поставлять его всем флотам Европы. Вот такими метательными орудиями воины Всеволода Большое Гнездо, удалые сыны Глебовы, «шерешили» ладьи волжских булгар, варяжского опыта не имевших. «Посуху» же они сами, видимо, были «живыми гарпунами», грозным династическим оружием...

 

А стреляли шереширами профессионалы. Дилетант – он ведь только снаряд утопит.

                  

                   Как на небе звезд,

                   На земле песчинок,

                   Как зимой снегов,

                   А весной росинок,

                  

                   Сколько в ливне капель,

                   А в лесу листвы,

                   Сколько у колосьев

                   Спелых зерен ржи,

 

                   Сколько под копытами

                   Выбито травы...

 

Вот такое количество врагов, играючи метнув копье, уложил мифический варяг. Это мой перевод отрывка ирландской саги.

Преувеличение силы и мастерства викинга здесь, по законам эпического жанра, неимоверное. Но, видимо, владел оружием древний ирландец. Раз легенда о нем осталась на века. И изложена красиво.

 

Часть II

«Слово» и я

•Эссе

•150-й перевод «Слова» с комментариями

и приложением

 

Раздел первый

1. Митинг о полку Игореве

 

В самом конце прошлого века со статьей «Слово» и мы» я решился вступить в прения по повестке дня: «Слово о полку Игореве». Дискуссия шла к тому времени уже двухсотый год подряд, без перерыва, и конца-края ей для вынесения сколь-нибудь солидарного решения не предвиделось. Скорее наоборот: те проекты, которые подготовил и пытался провести в жизнь президиум из лиц в строгих академических мантиях, оспаривались все большим и большим числом голосов.

И президиум удалился. То ли в совещательную комнату, то ли в комнату психологической разгрузки – освежить голову. Собрание тем временем пошло на самотек и переросло в митинг. Никакого регламента и порядка: кто что хочет, то и говорит у свободного микрофона.

Вот примерно такой характер с середины девяностых годов прошлого столетия принял на постсоветском пространстве вышедший из-под контроля процесс осмысления шедевра древнерусской литературы «Слова о полку Игореве», именуемого коротко «Слово» или СПИ. Сложилась качественно новая ситуация: полвека до этого предмет нашего внимания позволялось толковать лишь официальной академической науке. Всякое иное к сведению не принималось, более того, изводилось и искоренялось, как сорняк.

Неловко сравнивать академика Д. Лихачева на этом поприще с академиком Т. Лысенко, снискавшим печальную славу гонителя отечественных генетиков как шарлатанов от науки. Может, даже жестоко проводить параллели. Но…

В оценке действий сталинского землепашца, как говаривал руководитель Алматинской, а затем нашей Кустанайской области, потомственный дипломированный крестьянин Николай Князев, хватили лишку. Посмотрев телефильм «Белые одежды», а затем затребовав книгу Дудинцева, легшую в основу сценария, он искренне возмутился воссозданным для потомков карикатурным образом Трофима Денисовича.

…Лысенко хотел как лучше – народ с голоду пух в военные и послевоенные годы. Составил академик неотложные, как тогда говорилось, мероприятия. Вывел ветвистую пшеницу… На одном стебле – три, а то и четыре полновесных колоска. Я сам снимал два ее урожая на пришкольном участке в начальных классах.

Новый сорт сразил одного из отцов советского и украинского кинематографа А. Довженко. Он сразу сел писать сценарий: это же прорыв!.. Это же изобилие!!. Это же голова!!! Это же...

– Видели, – спросил Сталин, – плоды марксистско-ленинской методологии в науке?

– Мы завтра-послезавтра создадим более продуктивные и устойчивые сорта, – заверили генетики.

– Значит, денежку дай сейчас, а вы сделаете потом… А вот этого не хотите… Кукиш, и – вон из институтов и академий…

 

Не успел Довженко снять фильм о научном подвиге земляка Лысенко. Ветвистая чудо-пшеница к третьему урожаю выродилась как сорт. Из-за игнорирования законов той самой генетики.

Но тогда требовался скорый, сиюминутный результат, и народный академик, с землей под ногтями, его добывал. Виновен он в тяжком грехе церковном – гордыне. Благорасположенного к нему вождя он убедил: истина – вот она, – и только у меня…

Словопрения на ниве гуманитарных культур никакого народно-хозяйственного значения не имели. «Збися Див» на русичей или же в другую сторону – на половцев, или не «збися» вообще (а так оно скорее всего и было), Сталина не интересовало. В области литературы его больше занимал новый сценарий современника Довженко, в котором вождь узрел национализм. И запретил.

Но, несмотря на то, что академики от славистики могли спать спокойно, грех они взяли на душу тот же – гордыню.

Истиной обладают боги. Они там, высоко, на небеси. Им не нужно возноситься на пьедесталы. Шаткие они, земные… Рушатся…

 

*   *   *

Переломные ситуации, прежде чем оценить, констатируют, что лично я и предпочитаю делать.

Долго мысль метеорная или по-детски наивная ударялась о дамбу накопителя. Даже лишнее оттуда не канализировалось.

И рухнула, поплыла дамба в хлынувшем буруне невостребованных идей, с мутным осадком понизу и грязной пеной поверху. С кувыркающимся в потоке остовом бывшей плотины…

Успокоится течение, и остатки его конструкций лягут в плоть более разумного и прочного сооружения… Как резолюция прокатившегося стихийного митинга.

 

2. Понизите стязи свои!

 

В чем, как мне представляется, причина безрезультатных усердствований множества старателей при пересевании словесной руды «Слова» в поисках философских камешков? В том, что сырье добывается в тупиковом кротовом штреке. В его бедной для находок лаве гиперболизации противостояния русских с половцами – соколов славных с черными воронами – как причинности всей тогдашней русской истории.

Я давно уже заявляю, что автор видит дальше и судит гораздо шире. Главная мысль и крик души его – усобицы и войны вообще, при которых вокруг не пахари перекликаются, а лишь воронье, трупы делящее. Понизите знамена свои (пыл умерьте), воткните в землю мечи, о черепа людские уже затупившиеся, – умоляет, требует или бросает презрительно автор. – Во имя сохранения самой русской державности!

Половецкая проблема для Руси – это практически проблема ее еще одного присоседившегося княжества, тесно сросшегося со всей ее социально-экономической, политической и культурной системой. И, конечно же, усобиц с ним. Но в чистом виде их у Руси с Полем не существует. Переплетение межкняжеских (включая половцев) отношений создает такие комбинации связей и интересов, что порой даже разобраться тяжело.

«…Западный половецкий союз (по С. А. Плетневой) вошел в состав Русской земли, – пишет Л. Гумилев, – сохранив автономию…» (22)

К таким выводам Л. Гумилев и С. Плетнева пришли на основе изучения огромного количества источников и открытия законов развития и взаимодействия этносов.

Я все это начал понимать интуитивно, поживши не один год в Тургае. С молодых лет волею случая я оказался там, где находится пуповина кипчаков. Где запах манящей их всю жизнь емшан-травы, горькой степной полыни, кроме которой иногда ничего здесь больше и не растет. Даже мясо и молоко тут отдают ее горечью. Это летом. А зимой – экстремальные условия для выживания…

С удивлением я узнавал, что из этой глухомани вышел цвет казахской нации, ее интеллигенции. Да, для европейца это глухомань. А для коренных степняков – привычная, со своим образом жизни родина и питающая энергетическая среда.

Работал я затем на высоких этажах, и мне выпала судьба сопроводить на побывку в их тургайскую отчину Сырбая Мауленова и Гафу Каирбекова. В Кустанай из столицы они прибыли вместе с опекавшим аксакалов Абишем Кекилбаевым, впоследствии госсекретарем независимой Республики Казахстан.

Немало времени провели мы в долгих застольных беседах за ужином в специальной аркалыкской гостинице «Космос», где в книге постояльцев да автографами на стенах отметились все приземлившиеся в нашем крае советские и иноземные космонавты. А целыми днями пропадали на встречах с читателями и поклонниками, корифеи казахской литературы собирали многолюдные аудитории.

Сырбай Мауленов, видимо, знал, что это его последнее свидание с родиной. Пошаливало здоровье, взгляд у него в незанятые минуты был грустный. Гафу Каирбеков – полная противоположность. Джигит! Но нет уже ни того, ни другого...

Запомнилось мне четко то, что аксакалы приветствовали и принимали сердцем перемены в Тургае.

Так к чему речь? К тому, что я уже тогда знал проблематику «Слова» и делал попытки его перевода. И подумалось мне: начнись вдруг сейчас дискуссия на эту тему, а я возьми да выложи им всё с точки зрения официальной российской науки. Или утвержденных учебных программ. О том, что предки наши далекие – вон какие герои! А ваши поганые – ужас и проклятие!

 

*   *   *

Оценивать свою цивилизованность только капиталом дальних пращуров, мягко говоря, бестактно. А без такта говоря, можно подозревать об уже полном отсутствии завещанного наследства.

Нельзя было, конечно, с тем «правильным» набором стереотипов серьезно заглянуть в прошлое. И носили – каждый свою точку зрения – за пазухой.

А историческая память народов цепкая. У кого – на бумаге, у кого – в головах. Мой товарищ давно – еще не было Верхне-Тобольского водохранилища – познакомил меня со своим прадедом, из кипчаков, род которого издавна обитал в пойме грядущего затопления. Под воду должны были уйти и памятники древней цивилизации – стоянки и захоронения андроновской культуры.

Наш институтский археолог, очкарик интеллектуальный, Валериан Евдокимов два знойных лета со студентками неистово рыл землю, чтобы сохранить побольше исторических ценностей для науки перед ужасом нашествия гидротехников.

А я наездами, помогая провиантом, осматривал раскопанные остатки древних жилищ, пережившие на четыре тысячи лет своих хозяек нетленные в любой среде горшки. И скелеты андроновской семьи: дитяти с матерью и хозяина с пробитой головой. Останки их нашли затем приют в нашем областном музее.

Коныспай-ага (сам он уже давно дальше двора не уходил) передал через правнука, чтобы мы оказали его дому честь и пришли на бешбармак. А заодно рассказали, что мы там ищем. Потому что, насколько он знает – а знает он здесь все, – ничего там такого нет.

С моложавой женой-прабабушкой аксакал приветствовал представителя науки, а в моем лице – ее покровителя и, не торопясь, за кумысом, мясом и крепким чаем выведал у ученого всю информацию. И заставил его замолчать:

– Никакие то не древние. Зря вы там тревожите покой предков наших. Люди там лежат, в бою с калмыками павшие…

И начал рассказывать подробно, кто участвовал, как и в каком возрасте погиб, сколько детей оставил. И когда это было. А было это очень давно, более трехсот лет назад. Тогда же и европейские поселенцы здесь появляться стали.

– А с русскими в наших местах ни одной стычки не было. В Звериноголовской крепости, под теперешним Курганом, при Пугачеве была какая-то заваруха…

Преподаватель мой сидел и по-прежнему молчал. Не понял бы его патриарх здешних степей, что выкопал он прах уж очень отдаленных, за пределами видимости, предков. А те, поименно известные, полегшие скотоводы покоятся в ста метрах по Тоболу выше.

 

*   *   *

Другой наш институтский преподаватель Юрий Кизилов, ходивший, будто Сократ, в сандалиях на босу ногу, защитил диссертацию на историческую тему с философским, как у грека, подходом. Суть ее заключалась примерно в том, что на Руси и в Степи в те века и в те рати, когда само «Слово» родилось, орудия труда и быта были такие же, как кое-где еще в начале двадцатого века. Начиная от сохи землепашца и юрты кочевника. Калейдоскоп тысячелетия: мельтешащие лица на фоне все тех же неизменных декораций. И только промышленная революция перевернула все вверх дном: и декорации, и подмостки.

Добывал свои научные доказательства Кизилов, как и археолог Евдокимов, раскопками то там, то сям по Евразии. Находил даже вещи покруче, чем сейчас: самозатачивающийся режущий инструмент и столовые ножи, следы косметики, меняющей цвет лица и даже зрачка…

А философия вытекала из того, что тысячу лет также не менялось ничего почти в образе жизни и его укладе. В обычаях, морально-этических нормах, традициях. Словом, какими были наши деды еще недавно, до промышленного котла, – такими и канувшие в пучину веков их пращуры. А дедов, прадедов даже, мы еще помним и с той, и с другой стороны: нормальные люди. Преимущество наше зыбкое лишь в том, что их уже нет, а мы еще несем эстафету после их накатанной веками тележной колеи... По пересеченной местности...

 

3. Грамматика как наука идеологическая

 

Первооткрыватели «Слова» остерегались, дабы при подготовке печатного текста рукописи не стать невольными соавторами, что неизбежно бы исказило его суть. Они понимали, что ничего менять и додумывать нельзя: пусть все остается как есть, а там видно будет. Самовыражалась та, мусин-пушкинская, команда лишь в переложении песни на «современное наречие».

У потомков руки зачесались. Нужно подправлять: предки наши грамматику в школе не изучали, кругозор зауженный имели. То акт затмения солнца разорвут, то…

Народные эпосы с тысячелетними историями «причесаны» до ясного смысла изустной передачей из поколения в поколение, а затем литературной редакцией. Но и там имеется достаточно возможностей для желающих подмалевать.

В священных Библии и Коране, между прочим, тоже... Из-за этого в ряде церквей толковать писания простым смертным запрещено. Ибо можно дотолковаться до противного. Ересь! На костер! На смертную казнь за оскорбление чувств остальных праведников! Аутодафе и вера пока в ярме кое-где парой.

«Слово» – не эпос и не священное писание. Сам безымянный автор назвал его еще вдобавок повестью-песней, и никуда оно в номерные ячейки современных литературных жанров не влазит. Это эпическое назидание, исполненное и записанное без последующей доработки со всеми сугубо личными индивидуальными особенностями мышления, стиля, слога и кругозора певца. По поводу последнего Лев Гумилев позволил себе ремарки вроде: ну и что же, коль в «Слове» значится вот так... Это всего лишь рассуждения автора со своей колокольни…

Слова, тем более сколоченные во фразы, тем более фразы, составляющие произведение на древнем языке, толкуются порою и так и этак.

«Что ты хочешь этим сказать?» – нередко спрашиваем мы, хотя говорилось нам на современном русском.

Что пытался сказать автор «Слова» в том или ином случае, в «темных местах» текста, боюсь, мы точно не узнаем никогда. Переспросить не у кого.

Поэтому «кождо да держит отчину свою». Каждый да держит свое разумение песни, автора и собственного генеалогического следа во глубине веков. Такова, как говорится, на данный момент объективная реальность, следуя которой в тексте песни тем более ничего исправлять нельзя. Субъективно будет!

 

Что, на мой взгляд, можно?

Уточнять разбивку текста, пришедшего к нам слитно, на слова и словосочетания. Далее: отходить от современных правил толкования падежей и чисел по окончаниям, а также смысла служебных слов – частей речи. Укажу следующие причины.

Один из нестирающихся в памяти анекдотов – о произношении слова «портфель».

Лингвисты затрудняются: «В нашем институте на филологическом факультете пятьдесят процéнтов доцéнтов считают, что портфéль. А пятьдесят прόцентов дόцентов – пόртфель». Французам, у которых мы слово это заимствовали, проще. У них и портфель, и всё остальное имеет ударение только на последнем слоге. В русском же, великом и могучем исключениями...

 

Есть серьезный словарь-справочник трудностей русского языка на основе статистического анализа периодики. Как правильно написать: «по грибы» или же «за грибами»? Из тысячи случаев, скажем, «за грибами» ходили столько-то сот корреспондентов газет, а «по грибы» – столько. А водитель у меня был – из России, – так тот каждый выходной летом просил разрешения «сбегать» на служебном транспорте «про грибы».

– Куда-куда?

– Про грибы бабушка сильно просит отвезти. С сыроежками пельмени очень любит… Про что старуху не уважить-то... И про запас...

– Езжай. А то и вправду обидим ни за что ни про что…

 

В самом «Слове» один и тот же фразеологический оборот написан неодинаково.

Русские воины скачут, аки серые волци, в поле, «ищучи себе чти, а Князю славе».

А через несколько строк буквально, огородившись в поле червлеными щитами, русичи «ищучи себе чти, а Князю славы» (23).

«Чти и славы» – чести и славы. «Слава» имеет здесь различные окончания, но главное, что смысла они не меняют. Что касается «чти», то я даже подозревал: не множественное ли это число? «Честь – чти», («зебь – зби», «день – дни»). Собирательное для воинства? Но, скорее всего, это родительный падеж существительных женского рода единственного числа, аналогичный именительному падежу множественного. Мужской род слов «день – дни» в родительном падеже единственного числа отличен: «дня».

– В русском, – сказали мне, – «честь» множественного числа не имеет. Не то понятие, чтобы применять собирательно.

– Библию брать в руки надо. «Мнозими честьми почтоша насъ», говорится в деяниях апостолов. Если, конечно, верить В. Далю (24), у которого Библия неправленая была. Я в своей, трижды Деяния прочитавши, так и не выявил старинного оборота. Библий у меня несколько, но я сверял по «облегченной»: «В русском Переводе с Параллельными местами, Объединенные библейские общества, 1992».

 

*   *   *

А еще приходилось и придется уточнять, при переводе-истолковании, естественно, буковки в дошедшем до нас тексте. Допускали летописцы и переписчики ошибки. Находили – крестились перед Всевышним и исправляли. Не находили – оставляли невольные ребусы нам.

Даже машина-робот, печатая первый текст в 1800 году, нагрешила. «…В некоторых экземплярах издания в этом слове не оттиснулась правая половина буквы «о» – псзримъ (вместо «позримъ синего Дону» – прим. мое, А.Т.).

…В первоначальном виде… это слово набрано с опечаткой: Бладимиръ; Владимиръ.

…В этом предлоге («то было въ ты рати и въ ты плъкы» – прим. мое, А.Т.) нечетко оттиснулась буква «в», похожа на «с»: съ.

…Слово напечатано с опечаткой: Святслаеъ. Из-за дефекта набора в большинстве экземпляров первого издания не полностью оттиснулась нижняя часть буквы «в», и она получилась похожа на «е»: еъ.

…Слово набрано с опечаткой: князвмъ.

…Конечное «е» («възлелей, господине, мою ладу ко мне» – прим. мое, А.Т.) оттиснулось с дефектом – похоже на букву «в»: господинв. В ряде экземпляров первого издания нижняя часть буквы «е» в этом слове загнулась влево и оттиск ее похож на букву «в»: нвму» и т. д. (25)

 

*   *   *

Классический пример насилия над «Словом» – узаконенная перестановка строк якобы для «воссоединения семьи» глаголов двойственного числа «поволокоста» (оба заволоклись) и «погрузиста» (оба погрузились). В нынешних текстах даже ссылки не делают на то, что так переставить строки предложил когда-то некто. Оторвали, как говаривал одессит Попандопуло, голову и сказали, «шо так и было».

                                     

                                      Темно было в третий день:

                                      два солнца померкли,

                                      оба багряные столба погасли,

                                      и с ними два молодых месяца –

                                      Олег и Святослав –

                                      1 тьмою заволоклись

                                      2 и в море погрузились,

                                      3 и великую смелость возбудили в хиновах (26).

 

А в мусин-пушкинском тексте первого издания вот так: «Темно бо бе въ 3 день: два солнца померкоста, оба багряная стлъпа погасоста, и съ нимъ молодая месяца, Олегъ и Святъславъ тъмою ся поволокоста. На реце на Каяле тьма свет покрыла: по Руской земли прострошася Половци, аки пардуже гнездо, и в море погрузиста, и великое буйство подасть Хинови» (27). (Цитируемые строки пронумерованы и подчеркнуты мною, А.Т.).

Что в мусин-пушкинском толковании (сейчас неактуальном) означает:

«На реке Каяле свет в тьму превратился; рассыпались половцы по Русской земле, как леопарды, из логовища вышедшие; погрузили в бездне силу русскую и придали хану их великое буйство» (28).

Такое буйство, что:

 

                                      Уже снесеся хула на хвалу;

                                      уже тресну нужда на волю;

                                      уже врежеса дивь на землю.

                                      Се бо Готскiя красныя девы

                                      въспеша на брезе синему морю.

                                      Звоня Рускымъ златомъ,

                                      поютъ время Бусово,

                                      лелеютъ месть Шароканю.

                                      А мы уже дружина жядни веселiя! (29)

 

«Уже хула превзошла хвалу; уже насилие восстало на вольность; уже филин спустился на землю. Раздаются песни готфских красных девиц по берегам моря синяго. Звеня русским золотом, воспевают оне времена Бусовы, славят мщение Шураканово. А нам уже, братцы, нет веселия!» (30)

…Да, наворотов в переводе многовато. Но строки и даже слова оригинала, повторяю, мусин-пушкинцы местами не меняли.

 

*   *   *

Что узаконенная перестановка дала? Для понимания «Слова» – ровно ничего. Для смыслового ряда этого логического фрагмента песни – шараду. Где и кто в степи половецкой «в море погрузиста»?

Что-что, а место битвы Игоря с половцами описано подробно. Как и точный адрес моря: на краю степи.

Детали сражения рассыпаны по тексту, но я приведу лишь финал побоища «в поле незнаемом, среди земли Половецкой», где и посеяли русские своими костьми землю под копытами коней. Там, в степи, «чръна земля подъ копыты костьми была посеяна, а кровiю польяна».

 

Я здесь сделаю отступление. Мне кажется, что символика битвы запечатлена в духе верещагинского полотна «Апофеоз войны» с горою черепов и черным вороньем.

 

                                      Чръна земля подъ копыты

                                      костьми бела посеяна,

                                      а кровiю польяна.

 

То есть не «была», а «бела». Классические приемы позволяют поэзии живописать и впечатлять контрастом. Грамматически спряжение «костьми бела посеяна» не безукоризненное. Но я не случайно приводил ранее пример разночтения «славы» даже в устойчивых словосочетаниях. К тому же я предлагаю эту версию, как и последующие, лишь для толкования «Слова» в переводе, а не правлю оригинал. И заявляю, что главная цель моего перевода – как раз свести к минимуму коэффициент погрешности по сравнению с предыдущими. В некоторых из них от великой песни не остается ведь ни одного живого слова.

…Конечно, прав Дмитрий Лихачев, советуя каждому новатору прочтения «Слова» убедить в этом, прежде всего, себя. Я представляю, сколько в его бюро было заявок на этот счет. Множество их ходит по Интернету. Действительно, если в повести упоминается «хобот», то это не значит, что корни русской истории африканские.

Убеждая себя, я посчитал: «земля» в «Слове» упомянута ровно сорок раз! Рекордное, видимо, для текста существительное. С прилагательными: русская, половецкая, незнаемая… И лишь один, именно в этом этюде – под костьми – черная!

Черная земля – это или символически черное ристалище, или реальная пашня. Но даже там, где в тексте пахари упомянуты, она обычная, русская: «тогда по Русской земле редко ратаеве кикахуть…»

Битвы степные происходили не на пахоте, но художник грунтует холст под контраст. Для белых костей – начерно!..

Белые кости на черной земле – «черный квадрат» Казимира Малевича на белом фоне. Если окропить «кровiю», то вырисовывается извечный траурный триколор: белое – красное – черное. Плоть с молоком, кровь и погружение в мрак могильный. А не в море...

 

*   *   *

Местонахождение моря также указано в тексте не единожды. Основные сведения на этот счет я здесь перечислю.

 

«…Поморие» – далеко, «земля незнаема».

 

«…ветры, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы». То есть ветер откуда-то со стороны моря, благоприятствующий полету и поражающей силе стрел половецких.

 

«…половци идут от Дона и от моря...»

 

«…Кобяка из луку моря» Святослав исторг, пройдя к нему сквозь всю землю Половецкую по холмам и яругам, рекам и озерам, потокам и болотам.

 

                   В сторону «поля безводного»

 

                   661   Прыснуло море полунощное,

                   662   идут смерчи мглой...

 

...Смутно во сне видит Святослав стаи ворон, русских соколов не символизирующих. А может быть, сон есть сон, и символизирующих так же, как галочьи стада в начале песни. Так вот, эти птицы стаей с галдежом-круговертью, называемом в народе «граем», несутся на русских к синему морю. По направлению к нему. Ибо бояре отвечают: то вам, великий княже, приснилось так. А на самом деле наши соколы полетели попить водицы пресной из Дону шеломом.                  

 

Самое интересное для меня море – «море» в плаче Ярославны. Отсылает она свои слезные просьбы «на море рано». Не зная точного адреса, Ярославна имеет в виду далекое место, край Степи, где-то у самого синего моря. Но не водный простор же непосредственно! Она не Пенелопа, а Игорь не Одиссей. В поход он отправился сухопутный. И находится где-то на взморье, в приморье... В таком смысле здесь используется существительное «море». Послание адресуется ему в «ту сторону», как Ванькой Жуковым, «на деревню дедушке».

 

А самый серьезный аргумент погружения в море молодых месяцев якобы содержится в восторженном авторском отступлении: «О, далече, зайде сокол, птиц бья, – к морю» (31). Но если убрать лишние знаки препинания, которых нет в мусин-пушкинском тексте и которые вообще здесь не нужны, то получится просто: птиц тесня к морю. А на обратном пути похода, побега из плена, Игорь избивает «гуси и лебеди (к) завтраку, и обеду, и ужину».

 

*   *   *

Итак, утонуть посреди степи, в море погрузившись, нельзя никак. О чем и нужно было думать инициаторам перестановки строк.

Есть законы этого песенного жанра: героического, былинного, эпического. Хвалебный полет мысли боянов всех времен и народов все же ограничен точностью ключевых фактов и событий. Удачливый санкт-петербургский бизнесмен из немцев, Генрих Шлиман, поверил на слово Гомеру, нашел древнюю Трою, могилу Агамемнона, где накопал столько золота, что до сих пор четыре страны не знают, как с его, так сказать, реституцией быть.

Погружение в море «молодых месяцев» – девятнадцатилетнего Игоревого племянника Святослава и одиннадцатилетнего сына Олега – надобно бы считать смертью. У слов от корня «груз» несколько смысловых значений, но здесь речь идет явно не о каком-то, недостойном бумаги, окунании. А водолазного снаряжения и аквалангов еще не было. Значит, утопленники… Что и констатируется прямо в переводе попроще для казахстанских школьников:

 

… Олег и Святослав

тьмою заволоклись

и в море утонули… (32)

 

Но это же – извините меня…

Не утонули молодые месяцы и даже избежали почти поголовной гибели. После рати половецкой Святослав числится живым еще в 1191 году, но незаметный, правда, более никакими делами. А дата смерти Олега – 1208 год. В возрасте тридцати четырех лет он ненадолго пережил отца своего, нашего героя Игоря.

Так что молодые месяцы в 1185 году в степи половецкой лишь «тьмою поволоклись». И им крылья пообрубили, «припешали», сделали пешими, чтобы не улетели. Да в путы железные, в кандалы, чтобы не сбежали. Да в темницу, чтобы знали…

А где, кстати, старший из сыновей Игоря, тоже участник похода, Владимир? Снялись ведь, как записано в Лаврентьевской летописи, «Игорь с двумя сыновьями из Новгорода-Сиверского, да брат его Всеволод из Трубеча и Святослав Ольгович из Рыльска».

Как ровно лилась бы песня со всеми княжескими отпрысками в строке поэмы:

 

Темно было в третий день:

Два солнца померкли,

А с ними молодые месяцы

Олег (с Владимиром) и Святослав

Тьмою заволоклись.

 

Нет, Владимир в этой строке стоять не может. Где-то он...

 

*   *   *

Аргументация потребностей прояснить текст песни путем перестановки целых его блоков и отдельных строк, например, у академика Б. Рыбакова занимает пятьдесят убористых страниц (33). Но если действительно теоретически можно случайно перемешать листы, то перепутать строки в таком количестве нельзя. Пергамены, как известно, легко «подчищались» и даже смывались набело под палимпсесты. «Ошибиться» можно было лишь преднамеренно, в чем нет ровно никакого проку. В подтасовках текстов всегда видели политический расчет, а здесь какая политика, какая польза? Кому от этого стало лучше, а кому хуже? Никому! Нам.

Существенное замечание на этот счет сделал А. Ужанков, категорически отметая перестановки текста Рыбаковым и Лихачевым с картинами солнечного затмения как разрушающие авторскую композицию произведения. «Лично мне трудно представить, – пишет он, – как переписчик (а, скорее всего, это был монах), зная дороговизну пергамена и взявшись за серьезную работу, не изучил прежде текст. А ведь переписчики более всего боялись допустить искажения, почитая это за грех, и просили прощения, и молились за них в приписках к средневековым рукописям».

Ужанкову можно возразить, пожалуй, в одном: в древнем тексте затмение не разорвано, после него там образно описан зловещий закат.

Строки переставляли, не видя логики протографа. Вернее, видя, что к ней никак не пристыкуешься со своими идеями. И тогда необходимо подправлять. В этом смысле и подразумевается грамматика как наука идеологическая.

После поражения Игоря на Каяле тьма Русь покрыла. По землям ее «прострошася» (простерлись) половцы, как молодые барсы, и в море погрузились, великое буйство подав хиновым.

Получалось, что взмыленные отряды барсов по инерции набега замчали в море и утонули, приведя в восторг остальной свой или все дружественные восточные народы?!.

«Простирало» – покрывало, ковер.

«Простирать, простереть» – в одном из значений, по Далю, «разстилать». («Толковый словарь», 1989 г., т. III, стр. 512).

«Прострошася» – разостлавшись по земле, барсы-половцы (двойственное число) «погрузиста» в море, уже рассмотренное нами как синоним взморья или приморья. Случаи «погружения», по старинным текстам Библии, происходят «в воду», «в сон», «в грязь» и даже «ногами в кровь». Одно из значений слова «погружение» подразумевает проникновение в какую-либо среду. Погрузиться – исчезнуть во мраке, пучине или пространстве.

Если выбирать из двух зол: либо препарация текста, либо толкование, то я на сто процентов злом считаю первое. И тогда нужно пытаться понять, что безымянные предки могли нам сказать. Думаю, что:

 

387   устлали Русскую землю половцы,

388   как барсово гнездо,

389   и в приморье исчезли,

390   буйство победы неся хиновым.

 

Это обычная тактика кипчаков, а затем монголов: пройти смерчем, гнездом барсов и укрыться в ставке, как Кобяк, который отсиживался там, за железными полками, после набегов и где его насилу-таки достали. Видимо, не случайно, и в перепетой «Задонщине» убегает «в море», то есть к себе домой, «в лукоморье», разбитый хиновин Мамай. Лукоморье – не суша, а вода, «затока моря», «бухта». У нас же беды земли Русской тех времен понимаются как памятная живым еще поколениям фашистская оккупация.

Ясно, что буйствуют победители дома. А радуются вместе с ними и немецкие девы (готские), в Крыму якобы проживающие и русских презирающие. Как радуются ныне восточные немцы уходу русских солдат и приходу НАТОвцев. Но, будучи в Германии, я не заметил, чтобы радость тамошнего люда носила ярко выраженный половозрастной признак – только у молодых девчат. Даже наоборот – от многих знакомых солдат, в ГДР служивших, я слышал, что белокурые Гретхен и Лизелотт к нашим парням были очень благосклонны. Но вернемся через века к тем их готским ровесницам: откуда у них русское золото?

 

– Смотри, – проверяю я во мнении друга свою версию. – «Хоть» в «Слове» – «желанная» или «супруга»... «Милая хоти», красная Глебовна – жена буй тура Всеволода. А хотские девы? Девы – не супруги, а девушки. Любимицы половецких победителей?

– Постой… «Хотские» в смысле «блядские»?.. От похоти?..

Феноменально! Доигрались с разборками князья русские, что их золотом расплачиваются с девками… И сидят теперь скорбные, не щедры на веселие.

Есть щадящий вариант: любимым девушкам, невестам – украшения с русских женщин. Это норма, это есть авторская симметрия на картину Игоревого набега. Когда дружина княжеская, как и барсы-половцы, рассыпавшись стрелами по полю, помчала красных девок половецких, а с ними золото их для своих невест и хотей.

...Не увязывается с «готскими» девами и повод для ликования: им-то зачем наступивший вокруг беспредел и свержение Дива, бога не то русичей, не то поганых? Потому что и девы эти – половчанки, и Див их не «повергся». Языческое божество, скликавшее ранее с вершины дерева степняков, вторглось вместе с ними на землю Русскую. Половцы, ко всеобщей радости всего лукоморья, теперь под защитой своего бога!

 

393     Уже вторгся Див на землю,

394     о чем невесты, красные девы,

395     воспели на береге синего моря,

396     звоня русским златом,

397     поют время Бусово,

398     лелеют месть за Шарукана.

 

А конъектура „хотские” – вовсе не моего изобретения неологизм для толкования текста. Хотские, Хоцкие – распространенные в странах бывшего СССР фамилии.

 

 

4. Автор «Слова» и его герой

 

Все, о чем я решаюсь заявить категорически, конечно же, субъективно. Почему и название моего эссе, если так обозначить его жанр, «Слово» и я».

Закончив свой фундаментальный труд о происхождении видов, в том числе и человека от обезьяны, Дарвин в заключительной части сделал попытку критики самоё себя. Потому что есть выводы, которые нужно положить на чашу весов. А они почти в равновесии. Добавится новый аргумент, и стрелка качнется в другую сторону.

А тут попытка, может, тщетная даже, взвесить невещественное: саму мысль безымянного автора на предмет его отношения к литературному герою.

Герой ли Игорь еще и земли Русской?!

Конечно, да! – мнение подавляющего большинства.

Прочтешь еще: вроде бы – да!

Еще и еще: вроде бы – нет!

Поэтому пока что точно лишь: ни да ни нет; ни туда ни сюда, как говорится.

Хорошо, – можно возразить мне. – Допустим, мы согласны, что русские с половцами роднились и даже дружили домами, но при чем тут авторская позиция. Да, страдал, возможно, певец, как заметил Лев Гумилев, куманофобией, призывал своего героя идти бить поганых, да не так, поодиночке, а гуртом княжеским. И что – переписывать теперь пергамены… Сам же говоришь: не трогать ничего вообще!

Нельзя трогать… Но не прочитывается у меня Игорь как герой тех времен федерации. Не пожаловал ему автор такого звания. Не оказал чести. Игорь у него – герой, переполнивший чашу... И антигерой настоящих, тех, старых, воспетых Бояном героев.

А Боян-то – вещий! Предвидел судьбы внуков, выскочивших из дедовской славы.

 

Можно лишь предположить, зачем автор выбранным им ракурсом съемки пленения так унизил князя... Размазал буквально по ленте.

Дело не в том, что Игорь «полонится». Не в диковинку, даже прейскурант выкупа-откупа у сторон на эти случаи имелся.

Мало чести из плена убежать, детей покинув. И я уверен, что побег был только с санкции Кончака, а скорее – по его инициативе. К венчанию нужно готовиться, скоро внук появится междинастический, на всю Степь кричать надо, а он нагулянный, получается... А сват вляпался тут...

Речь о другом. О публичном бесчестии с этим полоном. По поводу его возможности Игорь ведь во всеуслышание сказал: «Никогда!»

И перед войском поклялся. И – прямиком в плен!

Это – как бы капитан «Титаника» в последнем голливудском фильме спасся, причем первым!

Зачем столь уничижительная картина?

Комментаторы объясняют, что, дескать, слоган такого общего плана был тогда вроде как «За Родину, за Сталина!» у нас. А у них: «Лучше потятым быть, чем полоненным быть!» – и все! Ни одного слова не выкинешь…

«Потятым» почти повсеместно переведено «убитым». На самом деле – «изрубленным». Разрез брюшной полости для иллюстрации внутренних органов человека в учебнике на украинском языке подписан как «розтын…» («ять» – брать, иметь, а от них – изъять, поять, потять…). Это мое буквоедство из-за того, что все наши изыски находятся в недрах поэзии.

«Убитый» – термин протоколиста, «потятый», «сраженный», «изрубленный» – слово певца. (Протоколисту тоже можно быть поточней: убит просто, или, может, с отъятой головой).

 

С таким кличем: «Лучше потяту быти, нежели полонену быти» идут на Мамая князь Дмитрий Донской и чернец-богатырь Пересвет на Куликовом поле двести лет спустя. Об этом пишет Софоний, но в его «Задонщине» много подобных буквальных заимствований из текста «Слова».

А вот в «Слове» Данила Заточника, современном «Слову о полку Игореве», Святослав, сын Ольги, идя на Царьград (как Игорь – «поискати града Тмутороканя»), формулирует клятву в ратном духе:

«Братья! Нам ли от града погинути, или граду от нас пленену быти?» (34)

Мог бы и наш автор таким образом «подсушить» репутацию Игоря (вариантом ему, скорее всего, известным). Но он посылает князя после клятвы плениться. Так нужно!

«Лучше потятым быть, чем плененным» – это клич осажденных, распахивающих ворота крепости в последний бой. Полководцы, от Македонского до Наполеона, собираясь в поход, не заявляли: «Мы идем с вами, братья, на великое дело – чтобы не попасться в плен!»

Мог автор, но не смягчил. И более того, еще несколько экивоков двусмысленного плана позволяет он в отношении князя по ходу песни. Преобладание «похоти» над умом, воспаленное сознание, галочьи, а не соколиные полки его, нечестно кровь пролили…

Согласитесь, что характеристика «Сила есть – ума не надо!» в дополнениях не нуждается. И эти обстоятельства лишают «Слово» эпичности в полном объеме требований жанра. Всё в нем есть для того, чтобы стать шедевром афористического эпоса: и пространство, и время необъятное, и обойма героев вместе c богами и духами, и легенды, и предания, и метонимии, и гиперболы, и рефрены... Нет героя, который только с помощью злых сил или их происков полоненный, путы рвет и головы вражеские, и одним ударом – семерых.

Эпосом «Слово» может быть, если героем признать Святослава Киевского, мудрого не силою, а сединою… Но есть договоренность – пусть остается Игорь!

К тому же, если взять в герои Святослава, проблемы не снимаются. Слово великого князя на самом деле Золотое. Но никто же к нему не прислушался! Один Изяслав, сын Васильков, попытался, да только бесславно пролил, никем не поддержанный, свою юную кровь. На западном, литовском, кстати, а не на восточном рубеже обороны.

 

Лишь в финале повести, через покаяние пленника, автор сделает достойного сожаления князя героем, достойным подражания.

 

5. Я и герой

(особое мнение)

 

Но переживает все-таки автор за Игоря. Времена и нравы новые осуждает, заставляющие князя быть таким…

Нам во всей этой истории с расстояния успокоительного нужно быть еще более снисходительными.

Что касается меня, то Игорь – человек мне понятный близко, типичный герой того времени и как будто бы живой. А жизнь его трепала, как лен. Косят его и молотят цепами дубовыми, мялицей мнут и выстегивают бичом плоть-костру, рвут чесами жилы на волокна и вьют из него веревки... А был в цвету недавно: синий-синий...

Но не затрепан до смерти, как Изяслав, мечами литовскими. Живой остался, в тисках зажатый: между степью Половецкой и землей Русской, между великим ханом и великим князем... Не жизнь, а маневры сплошные.

...А жить-вертеться надо дальше: детей вырастить, род продолжить... В коленах которого и мы появились. Вот такой у нас был предок!

Но об этом я уже писал тут выше.

 

6. Первые издатели и герой

 

Граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, Николай Николаевич Бантыш-Каменский и Алексей Федорович Малиновский снабдили вышедшую в 1800 году книгу заголовком в духе времени. Не таким развернутым, как (будет тут по тексту далее) у Даниэля Дефо к «Приключениям Робинзона Крузо», но описательным.

 

Ироическая песнь

о

ПОХОДЕ НА ПОЛОВЦОВЪ

удельнаго князя Новагорода-Северскаго

ИГОРЯ СВЯТОСЛАВИЧА,

писанная

стариннымъ русскимъ языкомъ

въ исходе XII столетiя

съ переложенiемъ на употребляемое ныне наречiе.

 

Жанр определен однозначно: «Героическая песнь».

Как сказать…

Сказать бы так: вскоре после «Слова о полку Игореве» пришлось писать современникам «Слово о погибели Русской земли по смерти великого князя Ярослава». Тот же самый Ярослав Мудрый, что и в СПИ. И прямая констатация, что начало конца земли Русской пошло именно после него. И «Слово» это – о погибели – в жанре плача, скорбного для русской литературной традиции.

Автор «Слова о полку Игореве» писал немного раньше. Видел то же самое со времен старого Ярослава, но теплилась еще надежда – покаемся! Но вскоре Русь в глазах русских закончилась.

А в мусин-пушкинское время восстала, как птица Феникс, ведущей империей Евразии. Обе полы времени свились в многовековую «ироическую» историю. Один из ее фрагментов – набег Игоря на половцев – так и назвали.

 

7. Особое мнение о Кончаке

 

Я хотел в шутку заметить, что Игорь-князь по результатам наших наблюдений и анализов при обследовании общего состояния и психики отклонений от норм не имеет, в изоляции от общества не нуждается. А давайте посмотрим на клинику Кончака. Того, изолированного… Может, пора амнистировать?

Потом передумал: серьезную мысль нельзя в шутку...

Вошедшие в летописи и литературу – это уже фигуры! Как там подано – вопрос второй… Ганнибала мы знаем только как ужас и проклятие Рима, если применить к нему слова русской хрестоматии о Кончаке. А то, что он, Ганнибал, исторический противовес латинян, сатрапов этих мировых, Христа нашего позже распявших?.. Величайший организатор, психолог, стратег и политик! Стиль и методы его, как говорят сейчас, деятельности анализируют обучающиеся ремеслу управления менеджеры.

Но это не параллель. Это к слову.

Так вот, если писать, к примеру, киносценарий о том смутном времени, то Кончака не обойти никак. И показать его придется как человека, а не как стереотип устоявшийся. И в бою, и в пиру, и в кругу семьи. Можно описать фрагмент его беседы с женой как необходимый для полноты образа срез. Половецкие жены, нужно подчеркнуть, – это не мусульманки под чадрой, лицо открыть робеющие, не то, что рот. Это еще те степнячки… Итак...

«В белой юрте, спасаясь от неимоверной жары, с самого утра испепеляющей поникший типчак, завтракает, возлежа на пухлых подушках, хан. Он поздно ночью вернулся из очередного похода-разборки. Одет по-обычному, ничего в его облике даже не намекает на абсолютную, неограниченную власть над всей необъятной Черной Куманией.

В отличие от одежд вошедшей в юрту женщины.

– Вели удалиться холопам, разговор есть...

Кончак, приподнимаясь, поставил на дастархан пиалу с кумысом.

– Рассказывай…

– Ты вообще знаешь, что о нас люди говорят? Узун-кулак (35) доходит до ушей ханских?

– Сплетни собирать – это по вашей части…

– Вся Степь шумит, что мы женихами своими побрезговали… Что зятек ловко пристроился. Что сват только здесь в юрте и княжит. Докняжился, что без земли своей… Охотится тут с балобанами, других дел у него нет...

– Ты только не лезь в дела военные и в политику…

– А дочь на сносях – это что, политика?..

Кончак сел ровно.

– Ты… думай, что говоришь… Вот так и идет узун-кулак от вас…

– Глаза раскрой шире… Военный... Джигиты все вы в этих делах для зачатия только…

Кончак встал. Хлестнул со злости по ичигу камчой – единственным атрибутом власти за завтраком – и велел: «На берег Тора, к тарголовцам!»

– Довольно ломать.., – сказал он, слезая с лошади, Чилбук-хану. – Бабы уже докоряют… Зовите Игоря...»

 

Так что, если снизойти, можно вроде бы Кончака амнистировать. Снизойти нужно: крови ведь его половецкой много в славянах намешалось… Джигит!

 

8. Смышленый певец

 

Да, переживает автор за Игоря искренне! Как и за всю Русь измельчавшую. От страны, всеми вокруг повелевавшей, от тех князей старых, воспетых Бояном, что осталось?

Уделы и крамолы! Русь подошла к черте своего несуществования, как выразился кто-то из летописцев.

Боян – генетический код песни. Зря его главное место в запеве практически все расценили как рассуждения автора о том, что так писать «не пристало нам, братие!»

Дмитрий Лихачев заметил мимоходом, что о Бояне столь много сказано, что развивать тему уже больше некуда. Но я, кроме аналогий со скандинавской мифологией да сведений о том, что Боян землю под дом не то купил, не то продал в Киеве да нацарапал об этом акте граффити на колонне собора Святой Софии, ничего существенного не нашел.

Осмелюсь заметить, что сам Пушкин недооценил Гомера русской поэзии, образцы которой дошли до нас лишь в нескольких цитатах да, видимо, во многих былинах времен князей киевских и их перепевах. На взгляд поэта, автор «Слова», дабы избежать упреков в подражательстве, сразу же объявил, что тащиться по следам старого Бояна он не будет (36).

В 1850-х годах Сергей Соловьев начал издавать многотомную Историю России с древнейших времен, в которой целую страницу отвел Бояну. Суть размышления маститого ученого сводится к тому, что былинной манере Бояна автор «Слова» предпочел прозу жизни, то есть мифам противопоставил реальность, как сказали бы мы теперь.

Впрочем, для устоявшихся трактовок смысла поэмы подобных резюме достаточно. Отлетался, отпарил соколом, отбегался волком, отпелся-отгуделся лучший гудец киевский – и долой! Комплимент тебе кинем вослед, но петь так сейчас – прости нас – не годится.

А на Бояне весь смысл держится. Символично его появление и в конце поэмы. Я из тех, кто уверен, что это более поздняя ошибка, но она весьма красноречива. Отправили же певца старого с почетом, а он – нате вам – нарисовался! Но это переписчик, перепутав славянскую, под титлом, вязь титула «бокнъ», «бо кан» («бо хан») с именем «Боян», усадил последнего с гуслями среди встречающих. И вставил в золотые уста его такой гимн:

 

750   Тяжело голове без плеч,

751   горе и телу без головы.

752   А Русской земле без Игоря!

753   Солнце светит на небеси:

754   Игорь князь в Русской земле!

755   Поют девицы на Дунае,

756   вьются их голоса

757   через море до Киева.

758   Игорь едет по Боричеву

759   ко святой Богородице Пирогощей.

760   Страны рады, грады веселы!

 

Переписчику следовало бы вернуться к предыдущим, скопированным самим же, страницам. Туда, где автор «Слова», цитируя Боянову припевку Всеславу, сокрушается, что не петь теперь, а стонать Русской земле, поминая первую годину и первых князей. Может, не решился бы тогда переписчик этот, певши песнь старым князьям, потом молодым петь... Хотя всем понятно, что лапидарных вариантов для недостающей концовки у него имелось не так много.

...Никаких песнопений и групп поддержки князю никто не организовывал. Игорь серым тамбовским волком инкогнито должен был добираться до чудотворной иконы Богородицы в церкви на Подоле. К Матери Всепрощающей сынов своих блудных.

Покаяться, сколько северян с курянами да трубечских с рыльскими он увел на заклание. И за тот грех, какой сотворил на своей земле Русской перед этим, при взятии «на щит» города Глебова у Переяславля.

То покаяние Игоря в летописях записано:

 

                   Много тогда зла безвинным сделали.

                   Отлучали отцов от дитят своих,

                   Брата с братом, а друга с другом…

                   Все смятено пленом и скорбью.

                   Живые мертвым завидовали…

                   И то все сотворил АЗ, рече Игорь,

                   Недостойно мне даже жити…

 

И лишь покаявшись перед богом, можно перед людьми повиниться: «Довольно крови пролили!..»

Вот так-то, а не «страны рады, грады веселы!» Вот здесь нелепо так петь! Вот в чем вопрос вопросов!

Автор в самом начале повести, с первых слов сожалеет, что теперь петь так, как Боян, «не лепо», ибо славить высоким слогом некого!

 

1   Не украсить нам ныне, братие,

2   не начать старыми словесами

3   трудные повести о полку Игоря,

4   Игоря Святославлича!

5   Так начаться же той песне

6   по былинам сего времени,

7   а не по замышлению Бояна.

 

…Бедный переписчик… Ворочается, наверное, земля тебе пухом. Не понял ты нюансов – и не надо! Мы вот каким скопом двести лет пытаемся!

Пропел ты после оборвавшегося текста высоким штилем оду князю, воспарил «шизым орлом под облака»:

                  

Голова ты, головушка всерусская,

Знал бы ты, как же тяжко нам

Без тебя было, сирым, сиротно,

Почитай, ажно свыше двух месяцев…

 

Словом, выдал, как говорят, по полной программе. И… пролетел!

Я своим куплетом не паясничаю вовсе! Боян спел бы так же! Тому старому Ярославу, к примеру. Или тому старому Владимиру. Имел на то моральное право. Героям в былинах и песнях пели почти так!

А здесь для верующих в подлинность концовки – подковырка ведь силы убийственной!

 

Есть у «Слова» еще один, не анонимный, а хорошо известный переписчик. Не переписчик даже, а писатель древнерусский.

Одна школа славистов считает рязанца Софония ремесленником от литературы, поменявшим лишь, так сказать, имена героев своего предшественника на персонажей Куликовской битвы.

Другая школа относит автора «Задонщины» к подражателям, напевающим на новый лад известный сюжет, что в литературе практикуется довольно часто.

Много книг прочитал, много бед русских повидал старый монах. Найдя среди древних списков монастыря поразившее его еще в молодости «Слово», он понял, что теперь уже его «горестным слогом» воспевать историческую битву не лепо! И начал писать свое творение так: лучше ведь, братия, возвышенными словесами вести нам этот рассказ про поход великого князя Дмитрия! Да восславим его так, как когда-то легендарный Боян славил князей киевских!

Диалектический повтор в новом качестве: монах Софоний одним из первых понял – пережила Русь время, граничившее с несуществованием!..

 

9. Что Боян сказал еще?

 

Боян говорит и открытым текстом, и между строк. Он не в символический почетный президиум, а во главу угла помещен, а это известный всем пишущим прием для того, чтобы в дальнейшем «параллелить».

Открытым текстом, устами поэта как бы воспроизведенным, Боян комментировал военное предприятие Игоря довольно недвусмысленно. Эти полки Боян «ущекотал» бы так:

– Нашли героя! Но что есть, то есть. Не соколы это те старые и не высокого полета птицы, а галки, родичи воронья половецкого. Не темнят ли вместе? Дабы решительность Игоря да готовность всего воинствующего удела своего, бряцающего оружием от Новгорода-Северского до Путивля, показать всей Киевской Руси. И доказать, что Игорь не уклонист… Он ведь в общерусских походах против свата не участвовал ни разу…

А как по-другому понимать отзвуки походного ржания конницы Игоревой оттуда, из-за Сулы, из степи половецкой, аж в самом в Киеве? На всю Русь! Для ушей других уделов, где Игорь рыскал больше, чем по степям половецким.

Так и понимать:

 

71   «Не буря соколов занесла

72   через поля широкие –

73   галочьи стада бегут

74   к Дону великому».

75   Или так воспеть тебе было

76   вещему Бояну, Велеса внуку:

77   «Кони ржут за Сулою –

78   звенит слава в Киеве:

79   трубы трубят в Новгороде,

80   стоят стяги в Путивле!»

 

Цитируется еще раз Боян почти в конце песни упомянутой уже притчей князю-оборотню Всеславу Полоцкому, видимо, с бьющим через край уровнем пассионарности. Где его только не носило по городам и весям. Где он только не наводил страху на своих: Тмуторокань–Киев–Белгород–Новгород Великий–Дудутка–Немига–Полоцк.

Боян смышленый и ему провидение в припевке спел – дорыскаешься: «Ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда божиа не минути».

 

Небольшое отступление

 

До каких пор, кстати, вместо «птицы гораздой» от первоисточника держать в современных академических текстах эту белиберду «пытьцю горазду».

Что значит «пытьць гораздый», я читал, но позабыл – колдун будто крутой очень – и уточнять не хочу, прав ли Л. Булаховский.

В первом издании «Слова» – «птице». В мусин-пушкинском переводе – «птице». В екатерининской копии протографа – «птице». Во фрагменте этого же текста у переводчика А. Малиновского – «птице».

А больше, уважаемый читатель, ничего и нет. Кроме отрывочных выписок из протографа, сделанных Николаем Карамзиным, историком его Императорского Величества, который, между прочим, первым исправил в тексте «къ мети» – «к цели», на «къмети» – «воины». Но на этот кусок он внимания не обратил, не переписал. А стояло бы там «пытьцю горазду» – сделал бы заметку непременно. Разобраться, что это такое, даже придворному, близкому к царю человеку, неведомое...

О чем, казалось бы, тогда судачить?

Отглагольные существительные «и швец, и жнец, и на дуде игрец», по образу и подобию коих скроен сей «пытец», идут из древности. Но обратим внимание на то, что Л. Булаховский не просто рокировал и смягчил буквы, но и поменял «и» на «ы» в той «птице». В слове из пяти букв исследователь сделал четыре коррективы – так кромсать в одном месте отваживался не каждый.

Мягкий знак здесь понадобился затем, что в украинском прочтении (должно быть, и в старославянской транскрипции тоже) и «пытцю», и «питцю» обозначает «пьющему», «пьянице» а ныне, извиняюсь, «алкоголику». Но присутствует «пытьць» (на то и «гораздый») в академическом сборнике, солидном коллективном труде, посвященном 800-летию княжеского похода. Академики относительно него будто бы голосовали, притом кто-то из светил признал конъектуру блестящей. (У меня все подобные нелепицы пронумерованы, поэтому я, дабы не разрывать здесь тему Бояна, приведу их в отдельной главе).

Олжас Сулейменов видит здесь птицу Гарузу, «горазу», «хоразу», Хоросову то есть; одним словом, птицу с божественным, мифологическим началом, волшебную.

Всеслав – волшебник или нет, но с какой-то нечистой силою знается. Вот и говорит ему об этом Боян: не удастся и тебе, как тому петуху, самого Солнца ежедневному провозвестнику, от суда божьего уйти…

А далее в «Слове» – междустрочные ссылки на Бояна, на те времена и… сравнения, сравнения, сравнения. Параллели. Да не в пользу современников автора.

От начала и до конца певец старый в тексте и во всем смысле песни.

 

10. Соседи-сваты

 

Есть у меня и такая версия похода Игоря в Степь: действо с участием Кончака. И не было оно на обиду порождено... А почему это должно нас коробить? Граница тогда была точно такая, как сейчас между северо-казахстанской степью и прилегающими российскими лесами. Демаркировалась она последним Игоревым селом и началом самых обширных в Степи кочевий рода бурновичей.

– Балуются ваши, однако, – жалуется Игорь свату, – все посевы у Донца опять стравили…

Кончаку после битвы у Хорола не до того: 

– Поставь ты этого Гзака на место сам, как брат твой, Олег покойный. Хан наш периодически в этом нуждается. Мы тоже к нему присматриваемся. И заодно Святославу Киевскому покажешь, что ты не уклонист и силен зело…

Восточная хитрость – это что? Это ловкость, как у фокусника, владения руками. Чужими, жар загребая. То европейцы – чуть что, на дуэль, за шпаги, за грудки... Пушкину бы поболее восточного…

Там по-другому поступают. В крайних, правда, случаях. Потому что первая заповедь в Степи афористична: сиди спокойно на пороге своего дома, и мимо пронесут тело твоего врага.

 

*   *   *

Эту версию я просто довожу до сведения. Хотя рабочее ее значение очевидное. Во взаимоотношениях Игоря и Кончака оно просматривается четко. Летописцы отмечали благосклонность хана к свату. Вдвоем они хотят рокировать киевских князей, но еле ноги уносят, вдвоем набеги организуют. А для дочери своей Кончак десятилетие выбора не менял: только Владимир, сын Игорев. Вначале меня это удивляло: великий хан и удельный князь.

А потому так было, что княжество Игоря, хоть и маленькое, – достаточный плацдарм для того, чтобы вклиниться в политику Руси поглубже. Не выдашь же дочь за киевских княжичей, которые вместе со своими отцами меняются в высоких теремах ежегодно...

С Владимиром (плененным, по летописям, улашевичами) в «Слове» тоже не все ясно. Его в перечне героев битвы, как я уже говорил, нет. Не хочу сказать, что он где-то у свата отсиделся (Кончак в битве, размахивая саблей, не участвовал), но без него здесь не обошлось. Из источников, у меня имеющихся, неясно, просили ли за Владимира затем выкуп (37). Вот за Всеволода (они вместе вернулись) сказано: буй тур дал слово, что отдаст за себя 200 гривен серебра или выкупит и вернет 200 половецких пленников – по гривне за голову.

А Владимир тогда возвратился «из Половецъ» и с невестушкой, и с дитятком уже… Кончака внучатком… Тут если и платить, так калым! И повенчал молодых Игорь.

Сам термин родственности – сватовство – упоминается в контексте кровавой стычки (неверно, между прочим, переведенном):

 

267   третьяго дни къ полуднию

268   падоша стязи Игоревы.

269   Ту ся брата разлучиста

270   на брезе быстрой Каялы;

271   ту кроваваго вина не доста;

272   ту пиръ докончаша храбрии русичи:

273   сваты попоиша,

274   а сами полегоша

275   за землю Рускую.

 

«Не доста» во всех переводах значится: «кровавого вина не достало» (у В. Жуковского, М. Деларю, Н. Еремина и др.). Имеется в виду – не хватило (у И. Шкляревского и др.). А так пили бы, выходит, еще. Хотя все лежат трупами. Не в переносном, а в прямом смысле. Константин Бальмонт, поэт, так и описывает:

 

                   Тут кровавого вина им –

                   было много – недостало,

                   пир докончен храбрых русов,

                   сватов крепко попоили,

                   сами пили – не допили

                   и за Русскую за землю

                   полегли.

 

Получается тоже нелогично. Сваты упоены, русским, поившим, хотя вина было много, выходит, его не хватило. Но все-таки затем и они полегли. Недопившие, но вином, а не сватами таки сраженные. Те ведь уже лежали…

Что тут разбираться? Логика в «Слове» чаще всего заканчивается там, где «наступают на горло» авторской песне. Еще Карамзиным замечено, что повесть древняя украшена цветами воображения и языком стихотворства.

Пиры имели свойство заканчиваться ритуалом. Ставил хозяин или виночерпий его с грохотом увесистый пустой ковш на стол и объявлял: вина нет, господа! Пир окончен!

Мой перевод отрывка:

 

271   тут кровавого вина не осталось,

272   тут пир закончили храбрые русичи...

 

…Это вроде бы нормальная поэзия, в образах и аналогиях. И устойчивых словосочетаниях: кровью истечь… Изойти кровию… Кровь пролить до капли…

 

11. Как Кончак Беловолода

Просовича увековечил

 

(Недосуг было – и проблемно – собирать все интересующие меня сведения, каким образом о поражении князя Игоря доложил Святославу Киевскому караванный купец Беловолод (Беловод) Просович. И подробности его возвращения на Русь. Потому что он вообще дойти туда не должен из театра военных действий.

«Охранной грамотой» караванщиков служили деньги, а размер «таможенных сборов» в каждом землевладении был, естественно, в тысячи раз ниже стоимости перевозимого товара. «Грабануть» купца был самый подходящий момент. Не разобрались, мол, в битве или за войсковой обоз приняли...

Как свидетельствует А. Лёвшин в своем «Описании киргиз-казацких или киргиз-кайсацких орд и степей», согласно документам с 1500-х по 1850-е годы, еще в те, новые уже времена, караваны грабили под малейшим предлогом. Уж очень высока окупаемость проекта!

Но нет, не тронули Беловолода, подробно осведомили его о происшедшем. И – рукой вперед – показали на Чернигов: Святослав сейчас там!

Мои подозрения (ясно, из каких соображений) сразу пали на Кончака. Как на режиссера события. Предпринятое им с Игорем «перевоспитание» Гзака с бурновичами в виде инсценировки настоящей войны вылилось в кровавое побоище: не за того приняли Гзака, он всех родичей по Степи поднял... Ситуация, как говорят стратеги, вышла из-под контроля.

Что из нее можно было извлечь полезного теперь? Развеять подозрения – а они у великого князя Киевского имелись не без основания – насчет прокипчакской позиции Игоря. Что и было сделано.

Но подробностей у меня, повторяю, нет, а сам факт этот, дабы не быть обвиненным в притягивании его «за уши», я и вынес за скобки).

 

12. ИАЦИПИАЛУПЛУ

 

Это письмо нашего семилетнего отпрыска своей прихворнувшей кузине. Нормально – как услышал, так и записал: «Я тебя люблю!» Держись, дескать!

«Слово» также пришло единой строчкой и со слуховыми погрешностями языкового восприятия тоже.

Разбивка текста на слова сделана, но остается там та самая белиберда. И нам доказывают, что так косноязычил древнерусский того времени. Имел, так сказать, аритмию слога и мысли.

Ничего подобного. Ровесники «Слова» – афоризмы летописных текстов – до сих пор нетленны. «Не рой яму другому – сам в нее попадешь!», «Не мечи бисер перед свиньями», «Не место красит человека, а человек место» (все это – из пергаменов 1150-1250 годов).

Позволю себе именно здесь поместить главу о тех явных нелепицах, о которых упоминал ранее. Кочуют они из текста в текст. Многие из них – очевидные – предложил убрать Олжас Сулейменов. Его данайский дар славянами не принимается. Понятно: если с ним начать разговаривать, то он может увести кое-что в свою Степь.

 

Но надо бы все же до нормального смысла кое-где скорректировать те самые буковки. Неправильно понятые, скажем, во фразе:

 

                                      «…Святополк полелеял отца своего…»

 

к следующему пониманию:

                                     

                                      С той же Каялы

Святополк поволок отца своего

между угорскими иноходцами.

 

Эта давняя правка Сулейменова для меня стала нормой чтения песни.

Жестокая битва на Каяле – олицетворение горя русского народа. Отца своего, Изяслава Ярославича, Святополк «повлек», «повълекъ» на пологе между лошадями, бешено их погоняя… Где там уж лялькаться с мертвым старым воякой! Поволок, чтобы похоронить с почестями в пантеоне Святой Софии Киевской, пока вороны и тлен над телом не надругались. Потому что Святополк – сын самого Ярослава Мудрого.

Лелеяний в песне достаточно. Но все они в смысле легкого колебания на воде либо женщинами осуществляемые. Вынашивание ли это будущего воина на руках или мести красных дев за Шарукана.

А лелеять павшего отца – не мужское это дело!

 

Еще одна очевидная сулейменовская поправка: не «сыновья мои Игорь и Всеволод», а «сыновцы» – племянники и кузены младшие.

 

*   *   *

А приведенные мною ниже уточнения кто уже только не предлагал.

Вместо «папорзи» читать «паворзи». По-украински это тесемки, стало быть, могут означать какой-нибудь ниточно-веревочный материал. Или для крепления снизу шлема (на Украине завязки шапок «поворозками» именуются), или – вообще монументально – для плетения доспехов: под шеломами – железные кольчуги!

 

                   «Князьям слава и дружине.

                    Аминь!»

 

Это все та же идеологизированная грамматика. Как это так, если «дружине аминь!» И как тогда сводить концы с концами! Начали ведь с заявления о том, что новаторски воспоем походы за землю Русскую. А заканчиваем за упокой?

По-видимому! Потому что написано это в оригинале на чистом русском:

 

                                      «Князьям слава,

                                      а дружине – аминь!»

                  

Именно в смысле: спите спокойно! Вы уже под защитой Бога...

 

*   *   *

И позорное для российской словесности «лелеяние» абракадабры, изувечившей одну из лучших в отечественной литературе поэтических строк.

Не видели мы полей брани – и не приведи Бог!

Я видел птиц тех, клевавших войско павшее. Над полегшим вокруг степного озерка от какой-то эпизоотии стадом сайгаков.

Потрясающе! В смысле жути. Не видно степных антилоп совсем – одно воронье. И каждая крылья топырит: столбит свою площадь.

Автор не один раз видел такое. Над человеческими трупами. Эта впечатляющая зарисовка выглядит так:

 

539     Один же Изяслав, сын Васильков,

540     позвенел своими острыми мечами

541     о шеломы литовские,

542     да развеял лишь славу

543     деда своего Всеслава,

544     а сам, под червленым щитом

545     на кровавой траве

546     израненный литовскими мечами,

547     исходя юной кровью,

548     себе же изрек:

549     «Дружину твою, князь,

550     птичьи крылья одели,

551     а звери кровь полизали».

552     И не было тут брата Брячислава,

553     ни другого – Всеволода.

554     Одиноко изронил жемчужну душу

555     из храброго тела

556     через злато ожерелье…

 

Вот такой кисти картина!

Истекающий кровью юный князь в полном одиночестве погибает последним. Вся дружина твоя, говорит сам себе, вороньем уже покрыта…

«Исхотиюнакровъатъирекъ» – такой вид имели строки 547-548 в первоначальном тексте.

Максим Рыльский в пятидесятых прошлого века, когда я еще в школе учился, перевел на украинский язык:

 

                   I сходив він кров’ю юною,

                   Сам собі слово промовляючи... (38)

 

Ранее, еще в 1915 году, житомирец Н. И. Маньковский предположил, что мусин-пушкинцы именно такое, былинного достоинства выражение разбили на нехарактерную для батальных сцен прозу: «...и схоти ю на кровати...»

 

Ну не оказалось среди них поэта!..

А есть еще один вариант разбивки – не придерешься: «... и схоти юнак ровъ...» И захотел юноша в могилу – ров. Не придерешься, но и ни в какие ворота не лезет.

Но все-таки, куда ни шло. А вот про кровать-то!

На днях, уже в 2003 году, я изъял из Интернета древнерусский текст «Слова». Нашел не мусин-пушкинский, но нетронутый почти, лишь только в разбивке и доработанный. «Не леполи», скажем, в нем уже с отделенной частицей. А Изяслав все еще числится помирающим вместе «с хотию на кровати».

«Хотя», «хотия» – толковалось уже не раз – «жена» или «милая», или то и другое вместе. По-лихачевски же – яростно отстаиваемое – любимый певец походный (39). Сын полка! С полевой кроватью на два места...

Неужели до такой степени ученое честолюбие должно доходить!

 

13. Сватов оборвали...

 

Совершенно нечитаемая, испорченная концовка «Слова» (на бумаге виднелись лишь некоторые буквы, обрывки фраз да имя Владимира Игоревича) заново составлена переписчиком. В лице которого явился и спаситель, и соавтор творения. Он и текст сберег, и сосуд склеил!

Дошедший до него ветхий список он должен был включить в монастырское собрание самостоятельным произведением как подвиг русского князя в числе других славных деяний да хроники жития святых и угодников.

И переписчик, как мог, закруглил уже понятную сюжетную линию: древнерусский князь из плена сбежал за Дон. За ним погнались ханы, но не напишешь же, что «и убиша его». К чему тогда всё предыдущее?.. Мораль и выводы какие?

«Убежал Игорь», – логически мыслит копиист.

А кто он вообще, Игорь этот? Где потом княжил?  Почему о нем целая повесть на дорогой выделке пергаменах? Видать, из высоких. Голова земли Русской, не иначе… Встречать его должны по званию: песнопениями и молитвами за здравие вернувшихся. Но вернулось мало. Посему молитва по погибшим за упокой: «а дружине – аминь!»

 

Сомнений насчет судьбы окончания у многих сегодня нет. Когда я попробовал впервые сделать собственный перевод «Слова», то, дойдя до заключительных строк, облегченно вздохнул: здесь уже мудрить нечего, словеса старые закончены, пошел современный слог.

Характерно, что на месте стыковки спотыкаются те, которые к «Слову» относятся, прежде всего, как к слову. Кто видит в нем не текстовую справку, а слышит потрясающего таланта мелодию. А что касается справки, то никогда Игорь не был «головой земли Русской!»

 

*   *   *

Недавно в печати промелькнуло сообщение о том, что перевод поэмы сделал и опубликовал фрагменты кумир моей юности поэт Евгений Евтушенко.

В Интернете я нашел лишь краткое интервью на эту тему: Князь Игорь уложил всю свою дружину. Я тут взял на свою совесть одну вещь. Я обнаружил, что конец, когда все время звучит слава, слава, слава князю, совершенно не соответствует главе Золотого слова Святослава. И я позволил себе кое-что добавить. И абсолютно готов стоять насмерть, что так оно и было в первоначальном смысле поэмы (40).

Евтушенко полагает, что концовка переделана самим певцом из цензурных и раболепских соображений в стиле оптимистического славословия для исполнения на съезде князей. Возможно – и интересно даже! – но характер слога, а главное, своеобразие соединительного шва говорит о стежках по оборванному краю, а не по предварительно подрезанной кромке. И о серьезных затруднениях из-за этого переписчика-портного.

Оборван текст на месте обмена репликами (по ходу преследования беглеца Игоря) степных ханов: Гзака с более высоким по статусу великим ханом Кончаком.

Смысл диалога таков:

 

Молвит (предлагает) Гзак:

 

                   733   «Если сокол к гнезду летит,

                   734   соколенка расстреляем

                   735   своими злачеными стрелами»

       (находящегося в ставке сына Игоря – Владимира).

                                     

Рече (отвечает) Кончак:

 

                   737   «Если сокол к гнезду летит,

                   738   то мы соколенка

                   739   опутаем красной девицей»

                    (своей дочерью-невестой).

 

И рече (возражает) Гзак:

 

                   741   «А если опутаем его красной девицей,

                   742   то не будет нам ни сокольца,

                   743   ни нам красной девицы,

                   744   и начнут нас птицы бить

                   745   в поле Половецком».

 

Рече...

 

Должна следовать ремарка: отвечает. Но идет обрыв.

Отобьем этот подлинно авторский текст от переходного, реконструированного О. Сулейменовым. И, конечно, от последующего, додуманного переписчиком.

Сулейменов пытается прочесть чуть-чуть дальше то, что между авторским и приштопанным текстом сохранилось. Строфу:

 

Рекъ Боянъ и ходына Святославля,

пес(но)творца стараго времени Ярославля,

Ольгова коганя хоти..,

 

что переводят обычно так:

 

Сказал Боян и Ходына,

Святославовы песнотворцы

старого времени Ярослава,

Олега князя любимцы...

 

Сулейменов читает иначе. Чтобы как-то выделить неизвестного доселе Ходыну Святославля, неожиданно вклинившегося в диалог за Бояном, полагает он, переписчик добавил (делалось это тогда более мелким шрифтом) пояснение:

 

                   пес(но)творца стараго времени Ярославля.

 

Между тем, в пергаменах было всего лишь:

 

Рекъ Боянъ и ходына Святославля

Ольгова коганя хоти…

 

Но прочитана переписчиками строфа, некогда сплошняком написанная, неправильно. Надо бы:

 

Рекъ бо канъ:

                                      «И ходына Святославля,

                                      и Ольгова коганя хоти…»

То есть:

 

Сказал хан:

                                     

                                      «И баба Святослава,

                                      и Олега когана жена…»

 

...были половчанками! И приписывает Сулейменов эту часть диалога более воинственному Гзаку. Его аргументы известны, и, предположительно, диалог продолжался так:

 

                          «...были половчанками, а толку с этого…»

 

Лучше, тем не менее, предположить, что рек насчет жен не Гзак, а, скорее всего, Кончак. Не потому, что степняки (школа акынов) поэтически говорили поочередно. А потому что: вопрос – ответ; возражение – ответ. Если бы Гзак продолжал аргументировать дальше сам насчет того, что бить их будут дома и потому никакого резона в сватовстве нет, то речь его длилась бы без ремарок о персоналиях. И так ясно, что это он «рече».

Заключает, вбивает гвоздь и выносит вердикт всегда старшой. «Мы, Николай Второй!»…

Гзак и Кончак ведут разговор без указания автором их титулов. Но прекращает «базар словесный» тот, кому положено по иерархии. Автору на эту существенную деталь – рече теперь не кто-нибудь, а хан, – нужно указать непременно!

 

И рек бо хан (Кончак):

 

                   747             «И ходына Святославля,

                   749             и Ольгова коганя хоти»,

 

красавицы половецкие все же воздействовали на мужей своих, Святослава и Олега, «опутывали» и обуздывали. Поддерживаются ведь, как бы там ни было, родственные связи...

Почему заключает Кончак? Потому что он – великий хан, что и подчеркивает титулом автор. Как сказал – так и сделал: отпустил находящегося у себя в стане Игоревого сына Владимира со своей дочерью в родительскую вотчину на Русь. В замужество...

 

Сватов оборвали надолго, если не навсегда. Зря: соседство продолжалось, росли общие внуки...

 

*   *   *

Летопись еще раз убеждает нас в том, что «решать вопросы» Гзаку по рангу не положено. И автор повести одним лишь штрихом-титулом, без лишних словес, констатирует, кто есть кто.

Упустив Игоря, Гзак предлагает Кончаку идти на Посемье. Там можно взять обильный полон – вдов и детей для выкупа. Игорева вотчина беззащитна. Воинов отсюда он увел в Степь насовсем...

Но Кончак пошел на Поднепровье ставить на место князей киевских. Хотел взять реванш там, где «избит» был князь их половецкий Боняк, погибли два сына и брат хана Елтут.

 

14. Наши войны – самые

гуманные в мире войны!

 

Уже упоминавшийся историк Л. Гумилев считал, что сосуществование Руси и Поля напоминало скорее конфедерацию.

Но задолго до Гумилева об этом сказал сам автор «Слова»: «усобица княземъ на поганыя погыбе», что означает прекращение «разборок» с половцами, так как этим князья вынуждены были заняться в родительском доме. При разделе наследства по формуле: «это мое, а то мое же». Характерно: войны со степняками, сватами, так же, как с родными братьями, автором названы усобными, то есть войнами между своими же…

 

*   *   *

Для признания или непризнания половцев за сородичей обычно привлекаются в свидетели летописи.

«С кем вы брататься пытаетесь? Они же кровавое месиво устроили на Руси...»

В летописях о чем только не написано. Но среди тяжких бед человеческих, конечно же, о войнах.

Почитайте тогда внимательно их еще раз: и про поголовную резню Мономахом минчан, и нашим покаянным Игорем глебовцев. Межусобные войны носили характер уничтожения родственников в попытках вернуть себе единоначалие – как было всегда – земли Русской. Полон и грабеж на этапе династических войн был вторичен: для финансирования издержек походов.

«Воины ваши, Рюрик и Давид, – говорит великий князь (или сам автор), – по самые золотые шлемы в крови плавают».

Уничтожение шло до седьмого колена. И не должны нынешняя наша честь и «национальная гордость великороссов» доходить до утверждения, что свои войны лучше...

 

...Меня поразил когда-то вывод Энгельса о прогрессивности рабства...

Но имелось ввиду сравнение не с последующей цивилизованностью, а с первобытной дикостью. Там врага убивали: не взять с него никакой прибавочной стоимости.

Выгод эксплуатации история долго не предоставляла: дольше всего их ждали оседлые земледельцы. Надо было обеспечить раба производительными орудиями труда.

Гораздо короче этот путь был у кочевников: уход за скотом сложных орудий не требует. Кнут! Или ничего вообще – руки лишь: восемь раз в день кобылу выдоить...

Кочевники обычно не истребляли всю базу воспроизводства полона. Угоняли из этой базы людей в рабство и для выкупа.

...И кто знает: может, тот глебовец, из холопов, скажем, истекая кровью, русским мечом потятый, лучше бы пожелал не глупо, по похоти князей своих пасть, а пасти и пасти до естественной смерти скотину Кончака...

 

15. Золотое слово Святослава

 

Только не нужно оправдывать истинные цели межусобных братоубийственных войн (читал я недавно «диссертацию») байками о благородном рыцарстве. О джентльменском непосягательстве на отцовское наследие: оставленные Ярославом Мудрым для детей и разросшейся родни уделы.

Упаси, боже, дескать, чтобы кто-то где-то… Не мое – оно есть не мое!.. Князья ведь в Любече клятву дали. А воевали – так мальчишество ведь, силой мерялись…

Да нет, это уже поползновения на миссию нового великого князя Киевского!

…Русь развалилась на уделы. Закон исторического развития – период опоры земель на собственные силы. Но и закон диалектики тоже – единства и борьбы противоположностей: центробежности и центростремительности одновременно.

Святослав Киевский понимает: момент равновесия. Вершина одного процесса и возможное начало другого.

Осознает Святослав и угрозу полной потери русской державности, а Киевом – главенства.

Во сне, накануне Золотого слова, ему снится, что символы державной, богом данной ему прежде власти с его (или из его) киевской резиденции исчезли. Они, как и в наши времена, обозначали государственное верховенство, изображения их клепались или отливались на монетах – «ярославовом серебре» и златниках: скипетр с державою в княжеских руках и трезубец, теперь украинский, на реверсе. И непременно присутствовали в интерьере, «в моем тереме златоверхом», как атрибут «отня злата стола».

 

Существующие объяснения аллегории сна – «уже доски без князя» – искусственны и спорные. Например: уже разобрана крыша для выноса тела покойного. Княжеский терем – дворец, а не простой для демонтажа деревенский пятистенок, да и на третьем веке христианства даже для сна языческие реминисценции уж очень удалены для намеков. Не случайно ничего подобного в нашем фольклоре нет.

Или понимание этой аллегории – «уже престол без главы» – как факт смерти и безвластия перед очередным престолонаследием. Но дело в том, что в смысле державности такой власти для передачи уже нет!

 

А пока киевский терем реет символами единой Киевской Руси.

«Позвенеть» бы родственникам своим поганым мечами об их «шеломы злаченые», но не под силу это Киеву. Лебезить словами приходится, золотыми ублажать – удерживать династический, но ни на что уже не способный конгломерат. Половцы – это цветочки на околице. За их степью необъятной уже монгольских ягод грозди созрели, вот-вот осыпаться начнут. На эту деталь Золотого слова обратил, кстати, внимание никто иной, как Карл Маркс.

Выбросим последовавший затем период ига. Процесса он не прервал, более того, считается, катализировал. Благородное удельное рыцарство из отчих замков по всей Руси изгоняется прямолинейными, как пули, солдатами центростремительной армии спасения. Они имеются при всех великих народах, они их собиратели. Они самодвижимы одной целью – только вперед! Без никчемной, золотых слов, дипломатии – мечом и кровью. Последним в новой уже истории всё это продемонстрировал прусак Бисмарк. После русских Иванов (калит первых, третьего и четвертого, грозного, до татар добравшегося), «собирателей земель русских» на постмонгольском пространстве, куда затем вошла и канувшая в небытие Киевская Русь (41).

 

Слово политика Святослава – на вес золота.

Выстраданное великим князем Киевским Обращение к народу: «Отечество в опасности!» по языковому звучанию ближе, конечно, к современному русскому, нежели украинскому или белорусскому.

Смешал бог языки при строительстве Вавилонской башни в сомнениях: можно ли подпустить людей к себе близко в поднебесье. Одни после смешения считают близкородственные им языки «испорченным русским», другие стараются извести его укоренившийся сорняк со своих заросших грядок.

Пусть себе считают… Но беда в том, что господствовавшая в славистике наука тоже так считала. Примерно. Во времена общежития в едином государстве в стихотворении «Долг Украине» Владимир Маяковский писал:

 

                   …Знаний груз

                                                         у русского тощ –

                   Тем, кто рядом,

                                                         почета мало.

                   Знают – вот

                                                         украинский борщ,

                   Знают – вот

                                                         украинское сало.

                   И с культуры

                                                         поснимали пенку:

                   Кроме

                                           двух

                                                         прославленных Тарасов –

                   Бульбы

                                                         и известного Шевченко, –

                   Ничего не выжмешь –

                                                         сколько ни старайся…

 

Конечно, это добродушный юмор, дозволенный панибратской, на короткую ногу, дистанцией родства.

Но известное пренебрежение другими языками, нездоровый элемент приоритетов в этимологии не позволили правильно перевести на русский такие ясные в украинском лексемы, как «потятый», «саблям потручати» и «трутом» («трудом») в Золотом слове Святослава...

 

*   *   *

Во всех украинских перепевах-переводах «Слова» Святославу снится, что его отравили и готовятся похоронить. Черпали ему «синее вино, с трутом смешено». «Трута», «отрута» по-украински – отрава. У меня, видимо, после тех, школьных еще прочтений, это стало стереотипом. Русский перевод:

 

 

                   «...черпают мне синее вино,

                   с трудом смешанное...»

 

– очень натянутая аллегория для литературы тех времен, и ее заменяют (перевод Д. Лихачева) «с горем смешанное». Поэт О. Сулейменов, «спотыкаясь» каждый раз на этом месте, понизил уровень иносказательности до прозы жизни: «вино с трутой, трутом смешено» (т.е. «с осадком», от тюркского «турта»). Попутно отметив, что «турту» разливают «тулы» – вдовы половецкие. Общепринятое толкование термина «тулы» («тоулы») в этом отрывке как «колчаны», на мой взгляд, действительно, требует ревизии: лучники в повести имеют на вооружении однозначное «тули», то есть снаряжение для укладывания стрел (тулить – др.-русск., ст.-слав. – «прикладывать», «закрывать», «укрывать»; втулить – «воткнуть», притулок, втулка).

Но, тем не менее, выше речь все же идет об «отраве», может, и с заимствованным тюркским корнем.

Поскольку «отрава» в строку перевода ложится неважно:

 

                   «…черпают мне синее вино,

                   с отравой смешанное...»,

 

то не поискать ли замену? К тому же с «отравой» дополнительный вопрос: почему тулы-вдовы ее князю черпать продолжают? Ведь, хотя и по-половецки, они уже соборуют его и переодели в последний путь…

И я «отраву» заменил на родственное, но снимающее сомнения слово «зелье» – волшебское, знахарское. Негуют околдованного Святослава в его видениях тенями призраков вдовы половецкие: смотри, великий князь... Проснешься, истолкуй свой сон…

 

353     «Сю ночь с вечера

354     одевают меня, – говорит, –

355     черною паполомою

356     на кровати тисовой,

357     черпают мне синее вино,

358     с зельем смешанное;

359     сыпят мне вдовы-призраки

360     поганых язычников

361     великий жемчуг на ложе

362     и обряжают меня.

 

363     Уже нет державы княжеской

364     в моем тереме златоверхом».

 

Отрава и знахарство соседствуют в известной украинской народной песне:

                  

                                      Очі ви, очі, очі дівочі,

                                      Світите в душу, як дві зорі:

                                      Чи в вас налита якась отрута,

                                      Чи, може, справді ви знахарі?

 

У кустанайских белорусов зельем именуется всё непотребное и опасное: табак, самогонка, даже лекарства некоторые рецептурные…

Решил проверить у Янки Купалы по его переводу «Слова». Да, «ŷ віне тым… намешана зелле» для Святослава.

Вот тогда можно предположить, отчего оно посинело-позеленело. От колдовских примесей…

Толкование винной «сини» многоверсионное – от мифологических символических цветоделений до бытовых проверок крепости спирта: горит ли он синим пламенем? «Синее море» есть, «синие молнии» тоже. А «синее вино» – специально для Святослава…

 

*   *   *

«Слово» – это формулировка как темы героя нашего времени, так и одновременно ответа на извечный вопрос: «Что делать?» Ответ этот – Золотое слово великого князя Киевского: Неправедно мы живем и то пожинаем. Не по-родственному, непорядочно меж собою, нечестно с соседями. Русские вдовы плачут, половецкие во сне мерещатся. Кончак поганый: и сват, и разбойник, усмирять надо постоянно! Литва, ляхи с Запада угрожают.

Распри прекратив, объединяться нужно и пламя пожарищ гасить от поганых по своей земле теперь…

 

«Национальная идея» князем сформулирована правильно. Но она, как заметил Андрон Кончаловский, овладевала массами всего трижды: при татаро-монголах на поле Куликовом, а затем при Минине и Пожарском и нашествии Наполеона Бонапарта.

А пока петух не клюнет, национальная идея пребывает в низовых ячейках общества: у каждого своих дел по горло…

И ко времени Святослава, к его великому огорчению, народ еще «не поспел», «не созрел». Лейтмотив его Золотого слова – а уже не вижу я никого вокруг отеческого для всех нас золотого престола киевского. Дабы поблюсти его столичный статус внутри и загранице продемонстрировать...

И не увидел рядом никого тем не менее великий князь, несмотря на воззвания к каждому княжеству отдельно и его князьям лично. Потому что на киевский престол они смотрели уже давно сугубо практически: как «поблюсти» его под себя.

 

*   *   *

А та отрава убойная, «отрута» и «потручати», одного корня. От «тручать» (укр.) – бить, убить, рубить, толкать. Именно в этом смысле – рубить, вонзиться лезвием оружия – оно здесь использовано.

 

171     Тут копьям преломиться,

172     тут саблям порубиться

173     о шеломы половецкие.

 

16. Путин, Кучма, Лукашенко,

интеллигенция и «Слово»

 

Общий настрой представителей постсоветской интеллигенции – разочарование. Оппонентами социалистического монолита были все-таки они. Хотя бы шепотом, на кухне. Но все мы чувствовали, что в душе эти люди коммунизмом, уравнителем их индивидуальности, недовольны.

Монолит рухнул в результате стопора экономического механизма. Посыпались зубья шестерен, я это видел изнутри, сам попал под обломки. А те люди подумали, что это дело их рук, их работа. Они же об этом всю жизнь мечтали! А плоды достались кому? Да тем, новым конструкторам и слесарям, которые запустили изношенный механизм. И виноваты у представителей последней регенерации той интеллигенции все: демократы, политики, наши и чужие правительства, народы и государства.

Нигилизм и национализм пошел от авторитетных пока на слуху, но в состоянии аффекта людей!

 

Землякам моим, ученым украинцам, заявлять о своих претензиях на «Слово» плодотворнее всего на ниве произрастания побегов нашей «мовы» на тех, живых еще совместных корнях (42). Тут есть чем заняться… А не замышлять способы «приватизации» всего былого величия державности киевской на всем восточно-славянском пространстве и ее исторического капитала. Не намекать на длительное дурное историческое влияние соседей.

Об этом я говорил, кстати, послу Украины в Казахстане пану Василю Цыбенко. Он только что сменил тогда на этом посту моего земляка-запорожца Евгена Карташова, отбывшего, чтобы возглавить ту родную нам область на месте бывшей славной казацкой вольницы. Аккредитованный пан Цыбенко прибыл ознакомиться с Кустанаем, где мы имели честь вести с ним беседу. Да не о «Слове», а о том, что содействовать нам, «заграничным» украинцам, если есть у полпредов Родины такая миссия, лучше всего личным примером отношения к некоренным там, у себя дома.

 

Еще в прошлом веке при царе, на русских намекая, Михаил Грушевский писал, что «Слово» хотят «тем или иным способом вырвать из украинских рук». Советская власть сочинения этого историка, к тому же первого президента Украинской Республики 1917-1918 годов, переиздавала. Переиздавала и «Слово» как памятник трех народов.

А вот свежее, из Интернета. Автор Борис Яценко, «Слово о полку Ігоревім» та його доба» (эпоха): «Русское литературоведение уже отбросило определение советских времен о «Слове» как памятнике «трех братских народов» и в «Энциклопедии» (СПб., 1995) провозгласило его «национальным литературным шедевром России (Т.I - С.3)». Всякие проволочки украинских ученых могут привести к потере инициативы в исследовании «Слова», которое может быть представлено в мире (в частности, через Интернет) как русский памятник. Но такие явления могут быть лишь в сфере политики», – резюмирует Яценко, – а наше дело высокое: наука! (перевод мой, А.Т.).

 

Я прошу зачислить и меня в эксперты. В ряды тех, кто не волокитит с определением соавторства (как в скандинавских сагах) трех нынешних народов в лице одного киевского предка. Певшим, как уловил знакомые нотки О. Сулейменов, с вариациями, кое-где казахские напоминающие.

 

*   *   *

Пренебрежение к белорусской речи (не так уж давно государственного языка Русско-Литовского княжества) я неожиданно услышал – вот уж никогда бы и не подумал – от самого Василя Быкова. Прочитал в газете «Известия» его интервью и ничего не понял. Понял, что не надо ему было бы со своей топкой, болотистой землицы, где все же крепко стоялось, на газончики европейские… От народа своего бесхитростного… Сиди себе дома, пиши, вытесняй великим словом Франциска Скорины, которому бог разрешил вторгаться в библейские тексты раньше Ивана Федорова, перемогай бытовую «трасянку». Что может быть выше в помыслах! Ты же писатель с большой буквы. Да обосрами этого Лукашенка, как Гоголь городничего, – на века. Или заклейми, как Салтыков-Щедрин всю романовскую гильдию, аллегорией. Народ уразумеет, а посадить – не посадят никогда: у царя власти больше было, чем у теперешних президентов, а сатирик, социалист-петрашевец к тому же, умер своею смертью на свободе, побывав вице-губернатором Рязани и Твери... Есть Лукашенко чем достать, если он того заслужил. Если от него угроза речи белорусской... Сатирик Хазанов, тот считает, что от белорусского президента, наоборот, исходит опасность всему русскому языку, в который Лукашенко привносит свои «словесы» вроде «перетряхивания парламента»… Поэтому все русские гуманитарии на этой почве против союза с Беларусью категорически.

 

...А далее я, уважаемый читатель, весь кусок готового текста переписал набело второй раз. В первом варианте, раскавыченном, я передал слова белорусского классика в изложении. Прочитавши затем на свежую голову, все забраковал. Во-первых, никто не поверит, во-вторых, насмешка над писателем, в-третьих, могут потребовать сатисфакции.

Изложу поэтому только цитатами ключевые места из интервью («Известия», 19 (26336) от 4 февраля 2003 г.):

«А сейчас идет сознательный разгром национальной культуры… Белорусский язык, и без того превратившийся в смесь, в «трасянку», власти окончательно перестали поддерживать… Ради будущей интеграции…» 

– Так Лукашенко же народ избрал с напутствием объединения, – удивляется корреспондент. – А о вас с Зеноном Позняком хоть бы кто вспомнил!

«...Поглощения», – поправляет писатель. – И какой там народ в Беларуси! Прихлебатели Лукашенковы! «…Они никогда так хорошо не жили. Деньги… печатаются исправно. На работу ходить не надо, коллективное хозяйство рухнуло, пенсию платят вовремя, хлеб и водку завозят два раза в неделю… Да еще в день пенсии безработные чада из города приезжают за этими зайчиками…» Прискачут, словом, деньги изымут и уехали… Всё! Больше электората там нет! Мы-то все – я и Зенон Позняк – оттудова же уехали…

Такая вот классика…

Тот номер газеты почти весь в пессимизме: по центру – трагедия космического корабля «Колумбия» с интернациональным экипажем на борту… Не подпускает Бог пока близко нас к тверди небесной, как тех вавилонских каменщиков.

Ниже на полосе – Быков препровождает «трасянку» в похоронную контору президента.

А чуть повыше – мысли другого президента, пакистанского Мушаррафа, укоряющего мировое сообщество за непризнание в свое время талибов. Студентиков этих афганских, священный девиз которых – вернуть сие сообщество в седьмой век. Пожегших для начала, для демонстрации решимости, все книги по всей своей стране.

Отчего не признать было-то! Может быть, и наше «Слово» им в руки попалось. И растолковали бы они его нам. Они очень сильны в писаниях и деяниях. Показали же буддистам, что идолы их вовсе не вечные. Из одной гаубицы сразу двух старинных, как мореные дубы, дебелых многометровых Будд завалили… На контроле у сообщества, в ЮНЕСКО состоявших...

 

*   *   *

Застигнутый бураном на станции Зааятская, я отправился ночевать к родителям Сары Нургалиевой, тамошнему комсоргу элеватора. Она отвела меня в их полупустой дом, стоящий рядом. (Гостиницы на этой станции нет и сейчас, не то что в те первоцелинные годы).

Сара оказалась очень поздним дитем: родители были предревние.

– Ты, сынок, не обессудь, но ложки я тебе не дам, – с трудом водружая на дастархан блюдо с бешбармаком, сказал белобородый аксакал. – У нас ее просто нет, только вот эта разве что… – И показал мне старый Зарлык, помнивший приезд цесаревича Николая в эти края, видимо, еще тех времен щербатый половник. Так и не привыкли они со старухой ни к этим ложкам, ни к кислым щам, как сами объяснили.

– А я в Тургае от них поотвык, – ответил я деду, с одобрением встретившему взаимопонимание.

Бытовой национализм по отношению к степнякам проявлялся в те целинные годы в расхожих высокомерных репликах именно на эту тему: «Мы вас ложкой есть научили, за столом сидя… Мы вас...»

Ну, это стереотипы малокультурного хамья. Заложенные отчасти в подкорку и школой при «каноническом» прохождении «Слова о полку Игореве»…

В ответ славянофилы получают пощечину от более высокого полета противников.

Попалась как-то книга Мурада Аджи «Полынь поля половецкого». В ней российский половец запах емшан-травы чует и экстраполирует на все человечество. Но не в смысле повода для распростирания объятий. А для ответа на уровне тех самых вышецитируемых: «Это мы вас…» И – хлобысь книгой по уличной болтологии...

«…Да-да, это мы научили Европу плавить железо и мастерить изделия из него, до нашего прихода там был бронзовый век. Глядя на нас, европейские мужчины стали носить брюки. От нас европейцы узнали о ложке и вилке»... Как и о книге, а то ведь царапали по бересте...

Анонимный мой коллега-книгоиздатель в предисловии «От издателя» пишет, что мысля сия Аджи «далеко не бесспорна (как и все остальное, прим. мое, А.Т.), автор не чужд полемического задора, и стараться остудить этот пыл до «комнатной температуры» не представляется занятием серьезным».

Предисловие написал, скорее всего, сам автор. На кой ляд нам, книгоиздателям, это нужно. Готовь деньги, пиши все от корки до корки, чтобы разговоров затем не было, и давай нам свои мысли для народа…

Автор о себе с самого начала в виде совета постороннего написал: спорить со мной нельзя! – Почему? – Ну вот такой я!.. Горячий!..

Я вообще считаю широкое оперирование утверждениями вроде «мы первыми штаны надели», «мы первые ложкой стали есть» не столько некорректным в отношении диалектики истории заблуждением, сколько сознательным «неоарийством». Есть фундаментальные открытия, привнесенные одним народом в общечеловеческое. Скажем, порох. Но штаны и ложки к таким материям не относятся.

Это отсутствие понимания того, что подобные изобретения не требуют напряга ума – жизнь сама подсказывает. Не зацепишь ложкой кусок мяса из котла – и нет ее как инструмента. А что касается этикета, правил хорошего тона, то сводились они тогда к целесообразности. Выжить!

Прижало – шей штаны. А севернее – еще и в виде комбинезона с унтами и капюшоном. Я не думаю, что чукчей этому предки Аджи надоумили, а в близкие родственники он их не зачисляет. Изобретались портки в каждом племени, захваченном врасплох оледенением, автономно и повсеместно. Уже было все: технология выделки шкур в моче, костяные иголки, жилы и нити для того, чтобы удлинить набедренные повязки до брючно-юбочных вариантов.

Это совершенное невосприятие открытий при открытии Америки. Не знали две цивилизации до этого никаких контактов, а все одинаковое имеют в принципе. Письмо, календари и даже книги, сожженные инквизицией. На штаны меховые там спроса не было – жарко!

Проблема заселения доколумбовой Америки исследуется на генетическом уровне. В ожидании результатов мы гадаем: не снабжали ли и кто именно индейцев евразийскими ноу-хау.

Не снабжали. У них даже колеса не было! Ухватили бы эту идею сразу – ведь беглого взгляда достаточно, чтобы уразуметь механизм вращения.

Но у майя, инков и ацтеков не было лошади. Образ жизни – оседлый, как безальтернативный. И движения мыслей в этом направлении почти не просматривались.

А так практически все аналогичное есть. Кроме колеса и того, рокового для них пороха.

Если бы не было автономных, независимых открытий, то писали бы мы с вами в одной манере и одинаковыми буквами. А у нас они справа налево или наоборот; столбиком или в иероглифах; нанизанные на веревочку, как вобла из Ганга, у индусов или под бараний каракуль вязи в армянских и грузинских письменах. Или беглая сокращенная скоропись у писучих арабов, ужавших даже цифры. У римлян по длине они напоминают штакетник, не менее громоздки и неудобны буквенные их значения у других народов.

 

*   *   *

Душевный комфорт политиков плодами перестройки не нарушен. Взгляд на реальные вещи у них более объективный.

Президент России Владимир Путин на саммите в Киеве в январе 2003 года вручил текст «Слова» на трех славянских языках президенту Украины Леониду Кучме и президенту Беларуси Александру Лукашенко. И жестом продемонстрировал, и в комментариях изложил мнение о памятнике российской стороны: общее наше достояние!

Приняв знаковый подарок, президенты Украины и Беларуси также и жестом, и комментарием сказали: «Да!» И все ударили по рукам!

Какие тут можно вести межусобные войны? Героев «Слова» мы порицаем за это, но там материальный предмет дележа – власть!

А духовный корень?.. Как предмет дележа?..

Так кто же делает политику на истории, если в «сфере политики» ее делают на современности? Кто там все время из-за кулис вопрошает: с кем вы брататься пытаетесь?..

Такой моральной поддержки – не официальной по случаю там юбилеев или красных дат, а в виде порыва души глав государств и с однозначным подтекстом, – «Слово» еще, пожалуй, не получало.

 

Раздел второй

Мотивы и ремесло перевода

 

                                      Видишь ли, у меня уже давно зашевелилась

мысль перевести его, это «Слово»...
Т. Шевченко, Письмо О. Бодянскому, 1 мая
1854 г.

                                                                                                                      

17. Три часа в Древней Руси

 

Российская Дума думу думает о двух вещах взаимосвязанных: чистоте русского языка и преподавании в школах основ православия.

Подзасорился «великий и могучий», что и говорить. Но, кроме заимствований, размножающихся в специфической среде всяких там социальных и профессиональных групп, есть неизбежные.

Во все языки вторгаются слова-первопроходцы, слова-понятия, ранее не существовавшие: спутник, компьютер, хунвейбин… Противостоят этой танковой атаке якобы только островные исландцы и материковые турки. И вроде примкнул к ним Казахстан, вычистивший госязык даже от таких терминов, как «аэропорт» и «футбол». Приятель мой, фронтовик бывший, Саке Жакетов с манерой выражаться мыслями громко вслух, возмущался по гулкому нашему коридору, размахивая скруткой местной прессы:

– Абая читаю – все понятно, как божий день. А в газетах вот этих сколько слов понапридумывали…

И также неизбежно входят в языки понятийно емкие слова, одним выражением заключающие целые фразы. Скажем, «альтернатива» – это «необходимость выбора между взаимоисключающими возможностями»...

Так вот, «альтернативе» в русском языке альтернативы нет. А посему – бери, пользуйся. Дума российская намерена это разрешить. Король планеты маленькой у Сент-Экзюпери тоже позволил Солнцу каждый вечер садиться. Убедившись на результатах опытов...

У русского языка есть альтернатива самосохранения – церковнославянский язык! Сохранения в его самом корне, зародыше, от которого идут ростки – прямое потомство.

Синод Священный, говорят, думал, не снизойти ли ближе к народу и глаголить Слово Божье по-современному. Глядишь, паствы добавится…

Я думаю так: хочешь говорить с Богом – потрудись язык Его выучить. Бог может сподобиться от небесного до твоего приземленного, но…

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл в одной из своих воскресных телепроповедей насчет начинающегося недельного поста в ответ на вопрос: а нет ли, так сказать, альтернативы, – изрек примерно следующее: уж если мы на такое не способны (недельку вкушать поменьше), то о какой готовности к самопожертвованию «во имя» может идти речь…

Так и с языком древним. Хотя и учить-то его не сложно. Его нужно из памяти извлекать логически…

 

У внуков-первоклашек всё то, что хорошо, – «клёво!» Я хотел искоренить подростковый жаргон, но слово знакомое какое-то... Навел справку у Даля: «клёвый» – хороший, пригожий, красивый, добрый, выгодный, полезный… И пример приводит знаменитый филолог: «клёвая невеста». Клёво? С разъяснительными выше словами?

Я – за изучение подобного предмета школьниками. С познавательными, образовательными и культурно-историческими целями. Старославянский язык – по его источникам, Писанию и «Слову о полку Игореве». И деньги государству на это предусматривать! Тратят ведь бюджеты средства на малые народы – и ни у кого вопросов нет. А здесь речь идет минимум о трех крупных народах Великой, Малой и Белой Руси.

…Печатный двор наш пожертвовал деньги на строительство нового Константино-Еленинского Собора в Кустанае, и отец Виктор сделал жест благодарности – пригласил на воскресный обед.

Говорят, что Владимир, Русь окрестивший, православие принял потому, что, помимо великой вечной благодати, оно предусматривает и маленькую земную: за столом можно немного вина… В меру…

Обед в трапезной длился часа три. И я три часа своей жизни прожил в Древней Руси. В тогдашней ее обстановке, устремлении помыслов и той языковой среде…

 

18. Пустая ниша

 

По роду своих занятий я ежедневно сталкиваюсь с понятием «рыночная ниша», которое означает наличие некоего, необходимого для новых идей и их практического воплощения пространства. И даже предлагающее себя для производства уже востребованных продуктов: материальных и духовных. Так что термин «ниша» приемлем и для таких тонких материй, как литература. Занимай и твори!

Существует в предмете нашего разговора, в «Слове», если не пропасть, то дистанция огромного размера – ниша между древним текстом поэмы и ее переложением на современное наречие. Это как бы две разные вещи: предание старины глубокой и пересказ содержания пропущенной части телесериала. «Лубок, примитив, пародия», – часто не скупился на выражения Максим Горький.

 

Ни в коем случае я не хочу умалять огромного значения всех без исключения переводов как ступеней постижения истины. И качество перевода Дмитрия Лихачева, который я, в первую очередь, использовал как господствующий. В нем учтен суммарный опыт предыдущих поколений и, я думаю, коллегиальный ум – академик работал не в одиночку.

А мелодия перевода – это вещь объективная. Никуда не деться: речевое расстояние исчисляется тысячелетием. Одно дело – огранка бриллианта старыми словесами, а другое – нынешняя ювелирная штамповка.

И не впечатляют нас так современные тексты. Не задевают прикосновением душевные струны внутри. Не вздрагивают от того, переданного через слова посредников, зова предков сидящие в нас и помыкающие нами их генные посевы, не будоражится внутри нас переливаемая из поколения в поколение напрямую их живительная кровь.

...Как мне кажется, эту непреодолимую дистанцию можно хотя бы немного сократить и нишу сузить. Двумя путями. Заставить читателя вспомнить исконно русские слова, которые и сейчас еще в ходу (43). Но имеют немножко не тот смысл или же вынесены за скобки литературы (цитирую по справочному аппарату «Толкового словаря» С. Ожегова и Н. Шведовой) как «грубые, областные, профессиональные, разговорные, устаревшие и церковно-славянские». И, таким образом, оставить «Слову» больше его первозданного очарования. Сохранить часть его, некогда нового, удивительного наряда. Это несколько облегчит затем понимание и самого старого текста знанием дополнительного лексического материала. Мысли на этот счет высказывал в свое время еще Виссарион Белинский.

 

...Что же мы жуем молодому поколению кашу и в рот вкладываем, объясняя и переводя, скажем, «знамение»! Что это, простите, за русский или украинец, уже бабушкиных слов не понимающий? А правительства национальные идеи сформулировать пытаются…

И не знает ведь этого слова поросль эпохи электронных носителей памяти. Биологическая ее серого вещества матрица набита плотно, но нужно и родные файлы туда заводить!.. На блиц-опросе относительно «знамения» большинство склонилось к «знаменам» (именуемым в песне «хоботами» и «стягами»).

...А еще в «Слове», вернее, в его переводах, в том числе предназначенных и рекомендованных для широкого изучения, имеется целый ряд смысловых «наворотов», затрудняющих понимание, хоть на каком языке ты об этом говори. Убрать бы их следовало давно, но это все та же песня грызни школ и борьбы за честь мундира, в которую я никаким боком не втянут. Я сей «наукой» занимаюсь как увлечением всю свою жизнь и, не дождавшись, делаю эти корректировки сам.

Я пытался расчистить текст по принципу: от усложненного перевода к нормальному. Старые языки от современных отличаются тем, что путь от заглавной буквы до конечной точки в них менее извилистый. Но хочу еще раз повторить, что это всего лишь мои версии. Если они производные от уже существующих, то я на это указываю.

Вот с такими намерениями – и больше никаких иных, – для себя и для тех, кто ознакомиться захочет, я взялся тогда за это дело. За более близкий к оригиналу (на основе того, что уже есть) перевод. По моим подсчетам, в истории «Слова» он к тому времени был юбилейным, сто пятидесятым (44).

Но благое обычно обрастает трудностями и проблемами, о которых я уже говорил в предыдущих главах. А здесь, в этом разделе, я хотел сказать о мотивации некоторых моментов перевода, конфигурации набора своего инструмента и целях его применения. То есть о своем лично наработанном опыте ремесла.

 

19. Без лишних слов

 

Одна из главных норм перевода, как мне кажется, уложиться в строку. Чтобы сохранялись ритм и мелодия, чтобы напевность некая оставалась и велеречивость. Может быть, даже смысловой нюанс фразы под эту цель следует скорректировать. Хотя, скорее, подгонка под ритм может корректировать само понимание.  

…Я и так и эдак пытался перевести в духе словес «Слова» выразительный фрагмент – картинку опустения земли Русской:

 

241   Тогда по Русской земли

242   редко ратаеве кыкахуть,

243   но часто врани граяхуть,

244   трупия себе деляче;

245   а галици свою речь говоряхуть,

246   хотят полететь на уедие.

 

Отрывок этот, конечно, и без перевода впечатляет. Умолкли голоса людские – признак жизни, – и закричали, захлопали крыльями птицы над трупами.

Неплохо звучат эти строки, скажем, у Игоря Шкляревского:

                  

                   Тогда на Русской земле

                   редко пахари перекликались,

                   часто вороны собирались,

                   трупы между собой делили;

                   а галки речь говорили –

                   куда лететь на поживу.

 

Но все-таки это скорее живописное полотно, а не песня; мазки кисти, а не звук. Звукоряд переводом приглушен и пропадает. В оригинале каркающее: ратаеве кыкахуть – врани граяхуть – галици говоряхуть.

«Граяхуть» – от «грай». «Зграя» по-украински – шумная, крикливая, каркающая стая. Гвалт такой стоит, когда она кружится-куражится...

А у Шкляревского тихое – «собираются».

Пропало в переводе также «уедие», современного корня слово.

Не сохраняют его В. Стеллецкий, С. Ботвинник, С. Шервинский, К. Бальмонт...

Использует однокоренное – «обед» – Н. Заболоцкий, но от его поэтических страниц пергаменами и не пахнет. У пытающегося передать дух оригинала Н. Мещерякова «галицы» собираются «на богатое пиршество».

Моя попытка удержать слово, в корне наисовременнейшее, «еда», свелась к выбору: «уедие» – «объедки». Одно из значений приставки «у» – убавление, сокращение (урезать, существительное урезка). Как говорил Ленин о стихотворении Маяковского: не знаю, как с точки зрения литературной, но с точки зрения политики, ручаюсь, – правильно. Галки – род мелких ворон, шастающих среди кур по подворьям да после более крупных летающих и рыскающих особей – на подобных пиршествах.

И «шумовая» картина: «перекличка пахарей – вороний гвалт – галочий говор» выглядит тогда так:

 

241   Тогда по Русской земле

242   редко пахари перекликались,

243   но чаще вороны с гвалтом

244   трупы себе делили,

245   да галки своею речью

246   сговаривались лететь на объедки.

 

*   *   *

Есть в наших головах инерция предыдущего прочтения. Она вкрадывается механически и искажает смысл. «Полк» в названии «Слова» употреблен как «ополчение», «рать», «поход». Полки Игоря, снаряженные и экипированные до зубов («луки напряжены, сабли изострены»), встречаются со степняками. Логично: полк на полк. «…И потопташа поганые полки половецкие…»

Но странно – «потоптали врага»... Для большой рати не подходит. Затоптать конями можно лишь войско попавшегося на пути случайного и явно уступающего в силе противника.

И еще странно: от полка половецкого полетели пухом разорванные перины и всякие притоптанные на грязевых местах «узорочья». А главное – «хоти» нашлись. В дружине умирающего Изяслава, согласно школе Лихачева, «хотя» был один. Или одна. А у половецкого полка оказалось столько, что на всех русских хватило. И помчали они красных девок... со стойбища.

«Полк» в южном наречии (на котором и пел киевлянин безвестный) – это еще и «обоз», «становище», «табор», «стоянка». Каждое слово может в этом контексте заменить нуждающийся в этом «полк». (Сравните: «полк» и «folk» – народ (нем.).

Тогда уточним заодно и несколько значений термина «поганый». От «поган» – язычник, деревенщина (лат); пастух, погонщик (рус). «Мы скотину поганиваем в лесок» (В. Даль, т. 3, стр. 152). «Поганые полки» – пастушье стойбище.

 

Мне пришлось, тем не менее, вводить в считанном количестве случаев дополнительные слова. Нужны они оказывались хотя бы потому, что мы уже не можем понять некоторые фразеологизмы, несущие в себе разумения, намеки и аллегории того времени. Поэтому лишнее слово – во имя смысла.

В плаче жен русских, враз оказавшихся вдовами, после причета:

                  

                   305   «Уже нам милых своих лад

                   306    ни мыслию смыслить,

                   307    ни думою сдумать,

                   308    ни очима соглядать,

 

что-то не воспринимается концовка:

                                                        

                   309   а злата и серебра

                   310   ни мало того потрепать».

 

Если предположить, что это означало потерю хозяина подворья, то такое в причитаниях имеется: «да кто же нас кормить-то теперь будет…» Но акцент в этом отрывке сделан не на пропитании как таковом, а на неприличном в подобном контексте «жировании». До драгоценностей, до меркантильности ли женщинам в том состоянии?

И нам ли, знающим цену золота, еще недавно одалживавшим церемониальные кольца у друзей на свадьбу по причине дефицита благородного металла для внутреннего потребления в СССР, равнодушно принимать сказки о богатстве солдаток страны допромышленного – за семьсот лет – периода? Резало мне это уши всегда.

Самый скрупулезный, пожалуй, из русских историков Сергей Соловьев цитирует летописи:

«Дружина получала содержание от князя – пищу, одежду, коней и оружие. Хороший князь ничего не жалел для дружины... в питье и пище ей не отказывал... те князья не собирали много имения, но, если случится вира, ту брали и тотчас отдавали дружине на оружие».

Дружинники «не наряжали жен своих в золотые обручи» (45).

Вот так-то! «Трепати» нечего! Серебро было, но что за богатство такое: перстенек или колечко тонкое, серьги и браслет узенький. Видел в музеях.

«Золото» в «Слове» в прямом смысле как металл, как элемент таблицы Менделеева не упоминается ни разу. Как богатство и власть – да! «Злат стол», «злат стремень». И на дно Каялы Игорь высыпал не самородки, а всё! И богатство, и власть. У всех дев – русских, половецких, «готских» – «золото», конечно же, украшения вообще. Расшитые половецкие нарядные одежды, действительно, от металла звенят, но это медные пряжки-застежки да серебряные подвески-монетки. Дошли они до наших дней, правда, уже лишь на бабушках из глубинки. Что еще раз говорит о том, что «готские» девы – половчанки (46). Без их национального расшитого камзола, в том числе и трофейными украшениями, звенеть русским златом более никак! На Руси ходила «мягкая» валюта: беличья и кунья пушнина. Обращение весьма дорогих византийских солидов было ограниченным. А монеты Ярослава, о которых говорилось ранее, отлиты в единичных экземплярах, их нет даже у очень состоятельных коллекционеров.

Доспехи воинские горели золотом-серебром в переносном смысле. Драили медь и железо до блеска-сияния тогда, как и недавно еще бляхи и пуговицы в Советской Армии. Я перевел:

 

309   и в золота-серебра доспехах

310   не обнять уже никого!

 

И предмет оплакивания следовало бы уточнить – «милых лад». В переводе «милых милых». Я предлагаю: «милых молодцев» – защитников Родины. Первоосновы мотива всех  надгробных речей и причитаний по воинам до сих пор.

Плач русских вдов не может содержать даже намека на потерянные выгоды. И чисто по-человечески, и уже по христианской морали. В «Задонщине» гибнущие воины Мамая тоже не о золоте думают: «Уже нам, братие... в земле своей не бывати... детей своих не видати... а жен своих не трепати». 

Этот отрывок находится в контексте покаяния за накликанные грехом беды, когда русской земле Карна и Жля явились.«Карна и Жля» все истолкования имеют с оговорками: «по-видимому»...Самые видимые – это раннехристианские символы катарсиса – кары и жаля (47): наказания, сожаления покаянные влекущие (катарсис – жертвенное очищение).

 

20. За славу – под суд

 

Есть в повести строки, состоящие из вроде бы в обратном смысле употребленных слов.

Жалость, Игорю знамение заступившая, конечно же, к себе, любимому, – честолюбие.

Слава, приведшая Бориса Вячеславовича «на смерть», – это далеко не «дело чести, доблести и геройства». Переводят: «похвальба», «храбрость» или оставляют так как есть, «слава», и – под суд. К ответу!

Похвальба Бориса по-общепринятому – апломб, а по-русски, поточнее – спесь. Высокую мерку славы – по деду  – запросил (тоже себе, любимому) внук Ярослава Мудрого на общерусской кровавой ярмарке тщеславия, и фамильная Игорева династия Ольговичей когда-то отправила на Канине бывшего союзника под зеленый могильный холмик. За обиду кого-то из своих младших...

Я уже упоминал слово «навороты» как определение неловкого перевода, искажающего и логику, и смысл. Навороты вокруг яркой и впечатляющей по назиданию картины предлагаемым мною чтением убираются:

 

226    Бориса же Вячеславлича

227    тщеславие в могилу сведет

228    и на Канине

229    зеленым саваном застелит

230    за обиду Ольговых

231    младшего храброго князя.

 

21. Не лепо ли?

 

Я уже говорил о почти единодушном концептуальном неприятии утверждающего смысла начала песни из-за неверной оценки образа Бояна.

Прямая, как луч, первая строка ее «Не лепо ли нам было, братие» переводится столь же прямо: «Не красно бы нам было, братие», ибо, как заметил Пушкин, сославшись на сербский в том числе, частица «ли» иногда вопросительного смысла не имеет. Именно «не красно», «не хорошо» в контекстном значении этого выражения «неуместно», «негоже», «не следовало бы»...

Лепый – слово, живущее ныне в форме «нелепо», «великолепный» а также в простонародном «лепший друг». На Украине из синонимов достоинства оно главное.

А частицу «ли» без вопросительного значения, кроме сербов, русские поэты используют. Народные безымянные, из именитых – Сергей Есенин. Или Владимир Маяковский. В строках агитки:

 

«На Двине ль, на Днепре ль, на Дону ли     

Гниль и прель мы с дороги спихнули»

 

трибун революции не спрашивает у нас, а сообщает, где красные контру белую гоняли…

Служебные слова в поэзии часто несут вспомогательную функцию интонационного и ритмического наполнения строк. Попробуйте перевести пословно песенную запевку «Ох ты гой еси…»

Без разделительного «ли» первая строка повести в слуховом восприятии приобрела бы звучание «нелепо». Нелепо, стало быть, то есть абсурдно, песню так начинать. Использованная певцом частица разбивает слова на нужное – «не красно».

Носит свой указательный смысл неличное местоимение «тот» в различных лицах и числах. В старославянском оно используется точно так, как и ныне в украинском: в виде внетекстовой ссылки на известное типичное или конкретное обстоятельство, действие, лицо (48).

Вирши Шевченко изобилуют такими посылами, и даже судьбу ему искалечила всего лишь одна строчка с этим словом:

                  

                   А диво-царица,

                   Как та цапля среди пташек,

                   Скачет и резвится.

 

Николай Палкин, не в пример некоторым исследователям, «ту цаплю» выше по тексту не искал, хватило первой попавшейся. Подобного изображения своей августейшей супруги в пылу бального вдохновения поэту не простил: в солдаты, без права писать и рисовать! В Казахстан, сюда…

По русской же современной языковой практике каждому такому слову пытаются найти текстовый «контакт». Если написано «начаться той песне», значит, это та самая песня, о которой уже где-то выше сказано. Не находится – поставить: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начати старыми словесы трудных повестий (песнь) о полку Игореве».

 

В нынешнем украинском можно обнаружить еще немало слов, сохранившихся неизменными со времен той старинной песни. «Которыи дотечаше», к примеру. Термин из игр «в догонялки» – пятнать, салить, метить… Здесь: «дотык» (укр.) – прикосновение. (Всеслав «дотчеся стружием злата стола киевского»).

Использование этого слова во вступлении характеризует виртуозность манеры исполнения и широту диапазона певца Бояна – на любой выбор.

Игорь «потече» к лугу Донца, Овлур волком «потече». Утекали князь с ханским конюшим, убегали (удирали – разговорное), а не плавно удалялись.

Во всех переводах «Слова» сообщается о том, что после пленения Игоря все храбрые Ольговичи «поспели», подоспели на брань. Остается объяснить, на какую такую брань? Святослав ведь еще только уговаривает князей «загородить Полю ворота».

«Доспеть», поспеть, выспеть – стадия созревания, готовности: «зрелый муж». Видимо, Ольговичи, половина династии которых в половецком плену, как ближайшие родичи Игоря, первыми согласились,   

 

                                      519   созрели на брань,

 

на участие в совместных действиях.

Можно продолжить межъязыковые параллели, но подобные этимологические изыскания уже выработали рефлекс неприятия «провинциалов от науки». И судьба всех комментариев «Слова» из-за Москвы, Санкт-Петербурга и дореволюционного Киева одинакова. Полагает, к примеру, родившийся в Брянске ученый, что дюжина старых словес еще по их лесам гуляет и означает следующее… А в ответ: смотри, еще один объявился с открытием – «Слово о полку Игореве» его брянцы-дебрянцы сочинили…

Судьбы языков столь же сложны, сколь и судьбы самих народов. Во времена, когда «Слово» из монастырских недр извлекалось на свет божий, солнечный, сам русский язык переживал великий перелом.

В высших кругах говорить на нем считалось дурным тоном. Петровская прозападность заякорилась в ту эпоху на всем французском. Несмотря на их антимонархическую революцию, в монаршей России по всем великосветским салонам, как и в салоне Анны Павловны Шерер из толстовского «Войны и мира», изъяснялись только на языке «французика из Бордо» (49).

Русский, конечно, не исчез. Россия шире салонов. До того же Брянска веяния их моды не дошли. Но официальный русский оставался как общерусский в сугубо специфических нишах: образовании, нарождающейся периодике, делопроизводстве и законотворчестве. То есть в сферах особой степени языковых требований: емче, яснее и понятнее.

В период бонапартизма встал вопрос ребром: доколе высший свет будет картавить по-вороньему на языке потенциального врага престола всероссийского? И столичные россияне, оставив и заграничный, и кондовый дедовский, перешли на официальный, унифицированный уже и удобный, весьма высокой пробы родной язык. Достаточно сравнить Пушкина с учителем Державиным (не говоря о Ломоносове), хотя разница во времени ничтожная – десяток лет!

Не прошедшие сквозь фильтр слова гуляют до сих пор по удаленным местам Руси великой и по родственным языкам, выдвигая оттуда периодически «благонамеренных» читателей «Слова».

 

22. Свойство текстов

 

Свойство текстов быть истолкованными присуще не только русскому языку. Эзопов язык издревле позволял усыплять бдительность властей и цензуры: говорить одно, а подразумевать другое.

Кто-то из тех, бдящих, сравнительно еще недавно по-новому прочел шедеврик детской литературы – «Тараканище» от Корнея Чуковского. И решил, что это же троцкистами изображен сам Сталин! Усатым тараканищем, который топнул ногой, и все звери задрожали, приутихли, хвосты поджали. А до этого вольности позволяли. Медведи – на велосипеде, кот, вообще, задом наперед ездил… А поскольку вождь был еще здравствующим, то детскому писателю за такие намеки… Кенгуру-троцкий, получается, раскусил, что таракан – насекомое, и растоптать его призывает.

Но это домыслы досужие, конъюнктурные, на последующие корысти рассчитанные, а не вылавливание иносказаний.

Классическая школа прочтения «Слова» – это пока что громоздкое и нелогичное изложение в подобном духе того же конъюнктурного домысла.

 

*   *   *

Мне очень нравится творческая традиция литературы позднего средневековья, или ранней новой истории. В те времена автор сам сообщал, о чем он хочет поведать. И чтобы тему конкретнее адресовать и толкований не допускать, цензура тогда не гусиным пером писанину перечеркивала, а секирой – жизнь «писаки». Излагались эти резюме пространно, видимо, требовалось от них лишь одно: быть короче, чем само произведение.

Берешь ты, скажем, новую книгу того же Даниэля Дефо, много уже всякого написавшего, и видишь, что это:

 

«Жизнь

и удивительные приключения

Робинзона

Крузо,

моряка из Йорка,

прожившего двадцать восемь лет

в полном одиночестве

на необитаемом острове

у берегов Америки,

близ устьев реки Ориноко,

куда он был выброшен

кораблекрушением,

во время которого весь экипаж корабля,

кроме него, погиб;

с изложением

его неожиданного

освобождения пиратами;

написанные им самим».

 

Это не аннотация, это полное название книги на ее титульном листе. Удобно и понятно: приключенческий жанр. (Но насыщен такой философией бытия, что ни один бестселлер возле него пока и близко не стоит).

Пространные сведения предваряли в те времена и смысловые части текста. К заключительной главе путешествий Гулливера его создатель Джонатан Свифт так же, как и к одиннадцати предыдущим, пробежался по ее содержанию с обобщениями и резюме в формулировках, которых в тексте нет! Разбросанное по строкам четче суммируется фразами: «– Правдивость автора. – Цели, которые он преследовал при опубликовании этого сочинения. – Автор доказывает отсутствие у него дурных намерений при создании этой книги. – Похвала родине» и т. д.

 Все это, правда, следует понимать наоборот, здесь ехидная ирония, но, тем не менее, это ее структура и план: «Что я хочу здесь сказать?»

Я в отношении «Слова» так и поступал. Делал свои пометки к его отдельным главкам и к тексту в целом: «Что мне автор хочет сказать?» Материала накопилось много, хватает на подобные, приведенные выше резюме ко всей повести.

И открылась мне полезность старинного литературного приема. Те, кто «Словом» интересуется, изучает его (профессионально, как хобби – неважно), прочитывает теми логическими частями, из которых оно состоит. Вся песня спета как бы отдельными песнями – стансами. Каждый куплет несет ясный самостоятельный смысл. Но начинаешь «истягать» все воедино «крепостью ума своего» – и тысяча вопросов.

Потому что в каждой главке множество нитей и жилок-проводков, которые при «стяжке» в одно целое дадут свет лишь при условии правильной стыковки такого же множества разъемов. Тогда только ток пройдет по всей цепи и озарит. А пока текст хрестоматийного перевода искрит короткими замыканиями.

 

 

Раздел третий

Сто пятидесятый перевод

 

Слово о полку Игореве,

или

назидательное повествование автора

о деяниях князей нынешних,

растерявших славу великих предков

в усобицах, крамолах и розни,

на примере похода

на половцев

Новгород-Северского князя Игоря,

Игоря, сына Святославля,

внука Ольгова,

 полоненного в Степи;

с включением Золотого слова

великого князя Киевского

Святослава

с призывом ко всем русским князьям

сохранить государственность

и радети начать о земле Русской;

а также с включением

Провидения вещего певца Бояна

о губительных последствиях

династических войн

для судеб земли Русской;

с описанием бегства Игоря из полона

и ведомого Богом к Киеву

ко святой Богородице на

покаяние за дела свои

греховные.

 

Запев

 

– Автор восхваляет Бояна, вещего сказителя прошлых времен, певца славы старых русских князей. – Сетования  на невозможность использования величественной манеры Бояна и его приемов для повествования о делах корыстных князей нынешних. – Выбор автором своего стиля изложения. – Напоминание певца о том, что Боян первым обличил губительность для судеб Русской земли крамолы и усобиц княжеских, смертоносный вред которых распознал в зародыше. – Подвижничество Бояна в воспевании героических примеров противоположного толка.

 

  1   Не украсить нам ныне, братие,

  2   не начать старыми словесами

  3   трудные повести о полку Игоря,

  4   Игоря Святославлича!

 

  5   Так начаться же той песне

  6   по былинам сего времени,

  7   а не по замышлению Бояна.

 

  8   Боян бо – вещий!

  9   Если кому хотел песнь творить,

10   то растекался мыслию по древу,

11   серым волком по земле,

12   сизым орлом под облака.

13   Помнил, как сам рассказывал,

14   первых времен усобицы.

15   Тогда пускал десять соколов

16   на стадо лебедей;

17   которую настигали,

18   та первой песнь начинала –

19   старому Ярославу,

20   храброму Мстиславу,

21   иже зарезал Редедю

22   пред полками касожскими,

23   красному Роману Святославличу.

 

24   Боян же, братие, не десять соколов

25   на стадо лебедей пускал,

26   но свои вещие персты

27   на живые струны воскладал,

28   они же сами князьям старым

29   славу рокотали.

 

Песнь первая

 

– Автор сравнивает мудрого старого князя Владимира с поколением современников-внуков. – Выбор для повести героя нынешнего времени, Новгород-Северского князя Игоря. – Намерение князя Игоря выступить на половцев в одиночку. – Недоброе предзнаменование. – Решение не откладывать поход, но ждать подкрепления.

 

30   Почнем же, братие, повесть сию

31   от того старого Владимира

32   до нынешнего Игоря,

33   что связал разум силою своею    

34   и поострил сердце свое мужеством,

35   наполнился ратного духа

36   и навел свои храбрые полки

37   на землю Половецкую

38   за землю Русскую.

 

39   Тогда Игорь взглянул

40   на светлое солнце

41   и видит от него тьмою

42   всех своих воинов прикрытыми.

43   И молвит Игорь

44   дружине своей:

45   «Братие и дружино!

46   Лучше ж изрубленным быти,

47   нежели плененным быти;

48   так всядем, братья,

49   на свои борзые кони

50   да позрим синего Дону».

 

51   Воспылал княжий ум похотью,

52   а честолюбие ему

53   знамение заступило

54   искусить Дону великого.

55   «Хочу, – говорит, – копье преломить

56   в конце поля Половецкого

57   с вами, русичи,

58   хочу главу свою положить,

59   а либо испить

60   шеломом Дону».

 

Авторское отступление

перед песней второй

 

– Как бы воспел Боян поход князя Игоря по сравнению с подвигами Владимира. – Ирония Бояна по этому поводу. – Боян считает поход Игоря демонстрацией решительности Киеву. – Готовность и воинственность его дружины и удельных городов.

 

61  О, Боян, соловей старого времени!

62   Если бы ты походы эти воспел,

63   скача, соловей, по мыслену древу,

64   летая умом под облака,

65   свивая в нить одну

66   славу старого и сегодняшнего времени,

67   рыща тропами Трояновыми

68   через поля на горы,

69   петь бы песнь тебе

70   тому Игорю, из тех внуков:

71   «Не буря соколов занесла

72   через поля широкие –

73   галочьи стада бегут

74   к Дону великому».

75   Или так воспеть тебе было

76   вещему Бояну, Велеса внуку:

77   «Кони ржут за Сулою –

78   звенит слава в Киеве:

79   трубы трубят в Новгороде,

80   стоят стяги в Путивле!»

 

Песнь вторая

 

– Объединение порубежных Святославличей Ольговых. – То же недоброе им знамение. – Выступление в поход. – Грабеж встречного кочевья. – Размышления автора о войнах за пределами Руси. – Ответ ханов Игорю. – Битва второго дня. – Доблесть Всеволода. – Кульминация битвы. – Ранение Всеволода, предвещающее неблагоприятный исход.

 

 81   Ждет Игорь милого брата Всеволода.

 82   И молвит ему буй тур Всеволод:

 83   «Один брат,

 84   один свет светлый –

 85   ты, Игорю!

 86   Оба мы Святославличи!

 87   Седлай, брат,

 88   свои борзые кони,

 89   а мои кони готовы,

 90   оседланы у Курска впереди.

 91   А мои те куряне – сведоми кмети:

 92   под трубами рождены,

 93   под шеломами взлелеяны,

 94   с конца копья вскормлены,

 95   пути им ведомы,

 96   яруги ими знаемы,

 97   луки у них напряжены,

 98   колчаны отворены,

 99   сабли изострены;

100   сами скачут, как серые волки в поле,

101   ищучи себе чести, а князю славы».

 

102   Тогда вступил Игорь князь в злат стремень

103   и поехал по чистому полю.

104   Солнце ему тьмою путь заступало,

105   ночь стонала ему грозою,

106   птичий пробудился свист,

107   звериные утихли крики,

108   Див кличет с вершины древа,

109   велит послушать земле незнаемой –

110   Волге

111   и Поморию,

112   и Посулию,

113   и Сурожу,

114   и Корсуню,

115   и тебе, Тмутороканский болван!

 

116   А половцы неготовыми дорогами

117   побежали к Дону великому:

118   скрипят телеги их в полуночи

119   криком лебедей разбуженных.

 

120   Игорь к Дону войско ведет!

 

121   Но уже беду его пасут

122   птицы по дубравам,

123   волки грозу накликают

124   по яругам,

125   орлы клекотом зверей на кости зовут,

126   лисицы брешут на червленые щиты.

 

127   О, Русская земля!

128   Ты уже за холмом!

 

129   Долго ночь меркнет,

130   свет зари запылал,

131   мгла поля покрыла.

132   Щебет соловьиный уснул,

133   говор галичь пробудился.

134   Русичи великие поля

135   червлеными щитами перегородили,

136   ищучи себе чести, а князю славы.

 

137   С зарания в пятницу,

138   потоптав пастушьи стойбища половецкие

139   и рассыпавшись стрелами по полю,

140   помчали красных девок половецких,

141   а с ними золото

142   и паволоки,

143   и дорогие оксамиты.

144   Постелями их

145   и одеждой

146   начали мосты мостить по болотам,

147   а по грязевым местам

148   ступать по коврам половецким.

149   Червленый стяг,

150   бела хоругвь,

151   червлена чёлка,

152   сребреное древко –

153   храброму Святославличу!

 

154   Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо.

155   Далече залетело!

156   Не было оно на обиду порождено

157   ни соколу,

158   ни кречету,

159   ни тебе, черный ворон,

160   поганый половчанин!

 

161   Гзак бежит серым волком,

162   Кончак ему след правит к Дону великому.

 

163   Другого дня спозаранья

164   кровавые зори свет предвещают;

165   черные тучи с моря идут,

166   хотят прикрыть четыре солнца,

167   а в них трепещут синие молнии.

168   Быть грому великому,

169   идти дождю стрелами

170   с Дону великого!

171   Тут копьям преломиться,

172   тут саблям порубиться

173   о шеломы половецкие

174   на реке, на Каяле,

175   у Дона великого!

 

176   О, Русская земля!

177   Ты уже за холмом!

 

178   Это ветры, Стрибожи внуки,

179   веют с моря стрелами

180   на храбрые полки Игоревы.

181   Земля тускнет,

182   реки мутно текут,

183   пыль поля покрыла.

184   Стяги глаголят:

185   половцы идут от Дона

186   и от моря,

187   и со всех сторон

188   русские полки обступили.

189   Дети бесовы

190   кликом поля перегородили,

191   а храбрые русичи

192   отгородились червлеными щитами.

 

193   Яр тур Всеволод!

194   Стоишь на брани,

195   сыплешь на войска стрелами,

196    гремлешь о шеломы

197   мечами харалужными!

198   Куда, тур, поскочишь,

199   своим златым шеломом посвечивая,

200   там лежат поганые

201   головы половецкие.

202   В щепу посечены

203   саблями калеными

204   шеломы аварские

205   от тебя, яр тур Всеволод!

206   Каясь на раны, дорогие братья,

207   сражался, забыв честь и жизнь,

208  и града Чернигова

209   отчий стол золотой,

210   и своей милой жены

211   красной Глебовны

212   свычаи и обычаи.

 

Авторское отступление

перед песней третьей

 

– Начало и главные зачинщики усобиц. – Кто дальше «крамолу коваше»? – Горести Русской земли.

 

213   Были века Трояновы,

214   минули лета Ярославля;

215   были полки Ольговы,

216   Олега Святославлича.

 

217   Олег тот мечом крамолу ковал

218   и стрелы по земле сеял.

219   Вступал в злат стремень

220   во граде Тмуторокане,

221   а звон тот слышал

222   старый великий Ярослав,

223   а сын Всеволода, Владимир,

224   каждое утро на проушины

225   запирался в Чернигове.

 

226   Бориса же Вячеславлича

227   тщеславие в могилу сведет

228   и на Канине

229   зеленым саваном застелет

230   за обиду Ольговых

231   младшего храброго князя.

 

232   С той же Каялы Святополк

233   поволок отца своего

234   между угорскими иноходцами

235   ко Святой Софии к Киеву.

 

236   Тогда, при Олеге Гориславличе,

237   сеялись и прорастали усобицы,

238   погибала жизнь Даждьбожа внука,

239   в княжих крамолах

240   века человечьи сократились.

241   Тогда по Русской земле

242   редко пахари перекликались,

243   но чаще вороны с гвалтом

244   трупы себе делили,

245   да галки своею речью

246   сговаривались лететь на объедки.

 

Песнь третья

 

– Продолжение битвы. – Поражение русских войск. – Последствия разгрома. – Автор повторяет в более жестких выражениях причины бедствий. – Борьба князей за власть и славу. – Далеко полетел сокол на охоту да без войска остался. – Горести вдов русских. – Печаль в городах русских.

 

247   То было в те рати и в те полки,

248   а этой рати не слышано!

249   С зарания до вечера,

250   с вечера и до света

251   летят стрелы каленые,

252   гремят сабли о шеломы,

253   трещат копья харалужные

254   в поле незнаемом,

255   среди земли Половецкой.

256   Черна земля под копытами

257   костьми белыми посеяна,

258   а кровию полита:

259   печаль взойдет по Русской земле.

 

260   Что мне шумит,

261   что мне звенит

262   утром рано перед зорями?

263   Игорь полки заворачивает,

264   жаль ему мила брата Всеволода.

265   Бились день,

266   бились другой;

267   третьего дня к полудню

268   пали стяги Игоревы.

269   Здесь братья разлучились

270   на берегу быстрой Каялы;

271   тут кровавого вина не осталось,

272   тут пир закончили храбрые русичи,

273   сватов напоили,

274   а сами полегли

275   за землю Русскую.

276   Никнет трава жалостями,

277   а древо с печалью

278   к земле приклонилось.

 

279   Для нас, братья, уже

280   невеселое время настало,

281   уже степь всё силой покрыла.

282   Пришло бессилие к Даждьбожьим внукам,

283   явилось девой на землю Троянову,

284   всплескала она лебедиными крылами

285   синее море у Дона,

286   и в плеске волн его сплыли-убыли

287   изобильные времена.

288   Сгинули усобицы князей с погаными

289   в пререканиях брата с братом:

290   «Се мое, а то мое же!»

291   И начали князи про малое

292   «се великое» говорить

293   и сами на себя крамолу ковать.

294   А поганые со всех сторон

295   приходили с победами

296   на землю Русскую.

 

297   О, далече залетел сокол,

298   птиц бья к морю.

299   Но не воскресить Игорю

300   своего храброго полка!

301   А Карна и Жля, им накликаны,

302   поскакали по Русской земле,

303   разнося пожарища в пламенном роге.

304   Жены русские в плаче причитали:

305   «Уже нам своих милых молодцев

306   ни мыслию смыслить,

307   ни думою подумать,

308   ни очами взглянуть,

309   и в золота-серебра доспехах

310   не обнять уже никого!»

 

311   И застонал уже, братья, Киев печалью,

312   а Чернигов напастями,

313   тоска разлилась по Русской земле;

314   печаль обильная течет

315   средь земли Русской.

316   А князи сами на себя

317   крамолы ковали,

318   а поганые тем временем

319   с победами по земле Русской рыскали,

320   дань собирали: по беле со двора.

 

321   Ибо двое тех Святославличей храбрых,

322   Игорь и Всеволод,

323   кривду уже разбудили,

324   которую успокоил отец их,

325   Святослав Киевский,

326   грозный и великий.

327   Как грозою, тогда разметал ее

328   он своими сильными полками

329   и харалужными мечами.

 

330   Войдя в земли Половецкие,

331   притоптал холмы и яруги,

332   взмутил реки и озера,

333   иссушил ручьи и болота.

334   А поганого Кобяка из лукоморья,

335   из железных великих

336   полков половецких,

337   вихрем выхватил.

338   Очутился Кобяк в граде Киеве,

339   в гриднице Святославовой.

 

340   Тут немцы и венедцы,

341   тут греки и морава

342   поют славу Святославу,

343    кают князя Игоря,

344   который все потопил

345   на дне Каялы, реки половецкой,

346   русского золота насыпав.

347   Тут Игорь князь пересел

348   из седла злата в седло пленника.

349   Унылость по городам белостенным,

350   а веселие поникло.

 

Песнь четвертая

 

– Тревожный сон Святослава о похоронах его по половецкому обряду. – Весть о пленении русских князей. – Золотое слово князя Киевского. – О нарушении политического и военного баланса с Полем. – Призыв к консолидации вокруг престола Киевского. – Пагубность усобиц для самой державности Руси. – Обращение к князьям поименно. – Призыв к единению.

 

351   А Святослав смутно сон видит

352   в Киеве на горах.

 

353   «Сю ночь с вечера

354   одевают меня, – говорит, –

355   черною паполомою

356   на кровати тисовой,

357   черпают мне синее вино,

358   с зельем смешанное;

359   сыпят мне вдовы-призраки

360   поганых язычников

361   великий жемчуг на ложе

362   и обряжают меня.

 

363   Уже нет державы княжеской

364   в моем тереме златоверхом.

 

365   Всю ночь с вечера

366   босые вороны граяли у Плеснеска,

367   на болоне возле дебри Кияня

368   и унеслись к синему морю».

 

369   И сказали бояре князю:

 

370   «Уже, князь, печаль ум полонила;

371   это два сокола слетели

372   с отчего злата стола

373   поискать града Тмутороканя,

374   а либо испить шеломами Дону.

375   Уже соколов крылатых спешили

376   поганые саблями,

377   а самих опутали

378   путами железными.

 

379   Темно было в третий день:

380   два солнца померкли,

381   оба багряных столпа погасли,

382   а с ними молодые месяцы –

383   Олег и Святослав –

384   тьмою заволоклись.

385   На реке Каяле

386   тьма свет покрыла –

387   устлали Русскую землю половцы,

388   как барсово гнездо,

389   и в приморье исчезли,

390   буйство победы неся хиновым.

 

391   Уже пошла хула на хвалу,

392   уже сломила нужда приволье.

393   Уже вторгся Див на землю,

394   о чем невесты, красные девы,

395   воспели на береге синего моря,

396   звоня русским златом,

397   поют время Бусово,

398   лелеют месть за Шарукана.

399   А мы уже русских жен

400   лишили веселия».

 

401  Тогда великий Святослав

402   изронил злато слово,

403   со слезами смешано,

404   и изрек:

 

405   «О, мои сыновцы,

406   Игорь и Всеволод!

407   Рано вы начали

408   Половецкую землю

409   мечами истязать,

410   а себе славы искать.

411   Но нечестно одолели,

412   нечестно кровь поганую пролили.

413   Ваши храбрые сердца

414   в жестоком харалузе скованы,

415   а в буйстве закалены.

416   То ли сотворили

417   с моей серебряной сединой!

 

418   И не вижу уже власти сильного

419   и богатого многим воинством

420   брата моего Ярослава

421   с черниговскими боярами

422   и воеводами,

423   и с татранами,

424   и с шельбирами,

425   и с топчаками,

426   и с ревугами,

427   и с ольберами.

428   Те ведь без щитов,

429   с засапожниками

430   кликом полки побеждают,

431   звеня прадедовой славой.

432   Но сказали: «Мощью крепимся сами,

433   унаследуем былую славу,

434   а добытою прирастем!»

435   А дивно ли, братие,

436   старому помолодеть?

437   Коль сокол перелиняет,

438   высоко птиц взбивает,

439   не даст гнезда своего в обиду.

440   Но вот зло –

441   князья мне не пособники,

442   против нас времена обратились:

443   уже у Римова кричат

444   под саблями половецкими,

445   а Владимир – под ранами.

446   Печаль и тоска сыну Глебову».

 

447   Великий князь Всеволод!

448   Не мыслию бы тебе прилетать издалеча

449   отчего злата престола поблюсти!

450   Ты ведь можешь Волгу

451   вёслами раскропить,

452   а Дон шеломами вылить!

453   Если бы ты тут был,

454   то была бы раба по ногате,

455   а раб по резани.

456   Ты ведь можешь посуху

457   живыми шереширами стрелять –

458   удалыми сынами Глебовыми.

 

459   Буйные Рюрик и Давид!

460   Не вы ли по злаченые шлемы

461   в крови плавали?

462   Не ваши ли храбрые дружины

463   рыкают, как туры,

464   ранены саблями калеными

465   на поле незнаемом?

466   Вступите, господа, в злат стремень

467   за обиду сего времени,

468   за землю Русскую,

469   за раны Игоревы,

470   буйного Святославлича!

 

471   Галицкий Осмомысл Ярослав!

472   Высоко сидишь

473   на своем златокованом престоле,

474    подперев горы Венгерские

475   своими железными полками,

476   заступив королю путь,

477   затворив ворота Дунаю,

478   меча повинности

479   через облака,

480   суды рядя до Дуная.

481   Угрозы твои по землям текут,

482   отворяешь Киеву врата,

483   стреляешь с отчего злата престола

484   салтанов за землями.

485   Стреляй же, господин, Кончака,

486   поганого кощея,

487   за землю Русскую,

488   за раны Игоря,

489   буйного Святославлича!

 

490   А ты, буйный Роман, и Мстислав!

491   Храбрая мысль носит

492   ум ваш на дело!

493   Высоко взмывает он

494   на дело в буести,

495   как сокол, на ветрах парит,

496   хочет птицу в буйстве одолеть.

497   Всегда в железных кольчугах

498   под шеломами латинскими,

499   дрожит под вами земля

500   и многие страны –

501   Хинова,

502   Литва,

503   Ятвязи,

504   Деремела,

505   и половцы копья свои повергли,

506   а головы преклонили

507   под те мечи харалужные.

 

508   Но уже тебе, князь Игорь,

509   источило солнце свет,

510   а дерево не в благости

511   листья изронило:

512   по Роси и по Суле

513   города отделили.

514   А твоих храбрых войск

515   не воскресить.

516   Дон за тебя, княже, кличет

517   и зовет всех князей на победу,

518   уже все Ольговичи, храбрые князи,

519   созрели на брань...

 

520   Ингварь и Всеволод,

521   и все три Мстиславичи,

522   не худа гнезда шестокрыльцы!

523   Не по воле судьбы

524   свою власть растеряли!

525   Где же ваши златые шеломы,

526    поляцкие

527   и щиты?

528   Загородите полю ворота

529   своими острыми стрелами

530   за землю Русскую,

531   за раны Игоревы,

532   буйного Святославлича!

 

Песнь пятая

 

– Никто из князей не откликается на призыв Киева. – Гибель Изяслава, сына Василькова. – Переход усобиц в войну двух династий за престол киевский. – Напоминание автором предсказаний Бояна о греховности братоубийства и неизбежности суда Божьего. – Беды волшебника Всеслава по делам его неугодным. – Тоска по временам могущества Владимира при мельчании князей нынешних.

 

533   Уже Сула не течет

534   серебряными струями

535   к граду Переяславлю,

536   и Двина болотом течет

537   былым грозным полочанам

538   под кликом поганых.

 

539   Один же Изяслав, сын Васильков,

540   позвенел своими острыми мечами

541   о шеломы литовские,

542   да развеял лишь славу

543   деда своего Всеслава,

544   а сам, под червленым щитом

545   на кровавой траве

546   израненный литовскими мечами,

547   исходя юной кровью,

548   себе же изрек:

549   «Дружину твою, князь,

550   птичьи крылья одели,

551   а звери кровь полизали».

552   И не было тут брата Брячислава,

553   ни другого – Всеволода.

554   Одиноко изронил жемчужну душу

555   из храбра тела

556   через злато ожерелье…

557   Уныли голоса,

558   поникло веселие,

559   трубы трубят городенские...

 

560   Ярославли и все внуки Всеславли!

561   Уже понизите стязи свои,

562   вонзите мечи свои притупленные.

563   Уже лишились вы дедовской славы

564   и своими крамолами

565   начали наводить поганых

566   на землю Русскую –

567   при жизни Всеслава ведь

568   пошло насилье ей

569   от земли Половецкой.

 

570   На седьмом веке Трояновом

571   бросил Всеслав жребий

572   о девице, себе любой.

573   Хитростью оседлав коней,

574   доскочил к граду Киеву

575   и коснулся древком

576   злата стола Киевского,

577   и ускакал лютым зверем

578  в полуночи из Белгорода,

579  объявшися синей мглой,

580   исторг славу за троих:

581   отворил врата Новгорода,

582   расшиб славу Ярослава,

583   уйдя волком до Немиги с Дудуток.

 

584   На Немиге снопы стелют головами,

585   молотят цепями харалужными,

586   на току жизнь кладут,

587   веют душу от тела.

588   Немиги кровавые берега

589   не благом были посеяны –

590   посеяны костьми русских сынов.

 

591   Всеслав князь людям суд правил,

592   князьям города рядил,

593   а сам в ночи волком рыскал:

594   из Киева дорыскивал

595   до стен Тмутороканя,

596   великому Хоросу путь перерыскивал.

597   Ему в Полоцке звонили

598   заутреню рано

599   Святой Софии колокола,

600   а он в Киеве уже

601   звон тот слышал.

602   Хоть и вещая душа

603  в дерзом теле,

604  но часто бедами страдал.

605  Тому вещий Боян

606   и первую припевку,

607   смышленый, изрек:

608   «Ни хитру, ни горазду,

609   ни птице Хоросовой

610   суда божьего не минуть!»

 

611   О, стонать Русской земле,

612   поминая первые времена

613   и первых князей!

614   Того старого Владимира

615   нельзя было пригвоздить

616   к горам киевским,

617   но стали ныне

618   его стяги Рюриковы,

619   а другие – Давыдовы,

620   порозно теперь знамена трепещут,

621   и копья их поют!

 

Лирическая песнь шестая

 

– Плач Ярославны. – Обращение к небесным и земным силам о помощи.

 

622   На Дунае

623   Ярославны голос слышится,

624   зегзицею незнаемой рано кукует:

625   «Полечу, – рече, – зегзицею по Дунаю,

626   омочу бебрян рукав

627   в Каяле-реке,

628   утру князю кровавые раны его

629   по живому телу его».

 

630   Ярославна рано плачет

631   в Путивле на забрале, причитая:

632   «О, ветре, ветрило!

633   Зачем, господин, наперекор повеял?

634   Зачем помчал хиновские стрелы

635   своими легкими крыльцами

636   на моего лады воинов?

637   Мог бы ты выше под облаками веять

638   или корабли лелеять на синем море,

639   зачем, господин, мое веселие

640   по ковылю развеял?»

 

641   Ярославна рано плачет

642   в Путивле на забрале, причитая:

643   «О, Днепре Словутичу!

644   Ты пробил каменные горы

645   сквозь землю Половецкую.

646   Ты лелеял на себе Святославовы насады

647   в походе на Кончака.

648   Возлелей, господин, моего ладу ко мне,

649   абы не слала к нему слезы

650   на море рано».

 

651   Ярославна рано плачет

652   в Путивле на забрале, причитая:

653   «Светлое и пресветлое солнце!

654   Всем тепло и красно ты,

655   зачем, господине, простерло ты

656   горячие свои лучи

657   на лады воинов?

658   В поле безводном

659   жаждою им луки свело,

660   печалью им колчаны заткнуло?»

 

Песнь седьмая

 

– Бог указывает Игорю путь покаянный. – Побег Игоря из плена и его прозрение. – Разговор с Донцом. – Погоня ханов за князем. – О судьбе княжича Владимира.

 

661   Прыснуло море полунощное,

662   идут смерчи мглой,

663   Игореви князю Бог путь кажет

664   из земли Половецкой

665   в землю Русскую,

666   к отчему злату столу.

 

667   Погасли вечерние зори.

668   Игорь спит,

669   Игорь бдит,

670   Игорь мысленно поля мерит

671   от великого Дона до малого Донца.

 

672   Коней в полуночи Овлур

673   свистнул за рекою,

674   велит князю разуметь:

675   князю Игорю не оставаться!

676   Кликнула,

677   стукнула земля,

678   восшумела трава,

679   вежи половецкие задвигались –

680   Игорь князь поскочил

681   горностаем по тростнику,

682   белым гоголем на воду.

 

683   Вскочил на борзого коня

684   и поскакал босым волком,

685   и утекал к лугу Донца,

686   и полетел соколом под тучами,

687   избивая гусей и лебедей

688   к завтраку,

689   и обеду,

690   и ужину.

691   Когда Игорь соколом полетел,

692   тогда Овлур волком утекал,

693   труся собою студеную росу:

694   загнали своих борзых коней.

 

695  Донец молвит:

696   «Княже Игорю!

697   Не мало тебе величия,

698   Кончаку нелюбия,

699   а Русской земле веселия».

700   Игорь молвит: «О, Донец!#

701   Не мало и тебе величия,

702   лелеявшему князя на волнах,

703   стлавшему ему зелену траву

704   на своих серебряных берегах,

705    одевавшему его теплой мглой

706   под сенью зеленых деревьев,

707   сторожившему его гоголем на воде,

708   чайцами на струях,

709   чернядями на ветрах».

 

710   Не такая та, говорят,

711   река Стугна:

712   худу струю имея,

713   вбирает чужие ручьи и струи,

714   расширяясь к устью,

715   юношу князя Ростислава затворила.

716  На Днепра темном бреге

717   плачет мать Ростиславля

718   по юноше Ростиславе.

719   Уныли цветы жалостно,

720   а древо со скорбью

721   к земле приклонилось.

 

722   Не сороки встрекотали –

723   по следу Игоря

724   едет Гзак с Кончаком.

725   Тогда вороны не кружились,

726   галицы умолкли,

727   сороки не стрекотали,

728   полозы только ползали.

729   Дятлы стуком путь к реке кажут,

730   соловьи веселыми песнями

731   свет предвещают.

 

732   Молвит Гзак Кончаку:

733   «Если сокол к гнезду летит,

734   соколенка расстреляем

735   своими злачеными стрелами».

 

736   И молвит Кончак Гзаку:

737   «Если сокол к гнезду летит,

738   то мы соколенка

739   опутаем красной девицей».

 

740   И говорит Гзак Кончаку:

741   «А если опутаем его красной девицей,

742   то не будет нам ни сокольца,

743   ни нам красной девицы,

744   и начнут нас птицы бить

745   в поле Половецком».

 

746   И изрек хан:

747   «И ходына Святославля,

748   пес(но)творца старых времен Ярославля,

749   и Олега когана хоти...»

 

Песнь заключительная

 

– Возвращение Игоря. – Всенародная радость. – Её эхо за рубежом. – Назидание молодым князьям. – Здравицы возвратившимся. – Заупокойное слово павшим.

 

750   Тяжело голове без плеч,

751   горе и телу без головы.

 

752   А Русской земле без Игоря!

 

753   Солнце светит на небеси:

754   Игорь князь в Русской земле!

 

755   Поют девицы на Дунае,

756   вьются их голоса

757   через море до Киева.

 

758   Игорь едет по Боричеву

759   ко святой Богородице Пирогощей.

760    Страны рады, грады веселы!

 

761   Спевши песнь старым князьям,

762   потом молодым спеть:

 

763   «Слава Игорю Святославличу,

764   буй туру Всеволоду,

765   Владимиру Игоревичу!»

 

766   Здравие князьям и дружине,

767   поборовшим за христиан

768   поганые полки!

 

769  Князьям слава!

770   А дружине – аминь!

 

 

Комментарии к переводу

 

В переводе сохранена пунктуация древнего текста в реконструкции Д. Лихачева («Слово о полку Игореве». М., «Просвещение», 1984), кроме случаев иного прочтения мною данного фрагмента.

В комментариях (к номеру строки, обозначенной цифрой слева) содержится мотивация употребления устаревшего слова в сделанном мною переводе. И, в некоторых случаях, более пространное собственное толкование термина.

Синхронный по номерам строк настоящего перевода древнерусский текст «Слова» в этом издании синхронизирован также с переводом «Задонщины» и включен в раздел V второй книги.

 

Строка 8   Бо, ’бо, ибо – ведь, потому что, же, ну, да.

 

21   Иже – архаизм, оставшийся лишь в идиоме «и иже с ними». К сожалению, ибо столь актуальное союзное слово существует теперь как безальтернативное и своеобразное «который» (его этимология – «кто из двух»), что создает определенные стилевые неудобства для русского литературного языка. Характерный, к примеру, оборот в текстах Ф. Достоевского – «некоторые из которых». В «Капитанской дочке» А. Пушкина: «...Я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении». Кстати, буквальный  подстрочный перевод стародавнего «иже» в нашем случае тоже образует точно такую же тавтологию в одном предложении. 

 

90   В «Задонщине» вместо «кони оседланы напереди» – «кони раньше твоих оседланы».

 

91   Кмети – воины, крестьяне, мужики вообще. Тут – воины.

 

115   Тмутороканский болван – возможно (кроме имеющихся версий) – маяк Тмуторокани (Тмутаракани), порта двух морей – Черного и Азовского. От «бовван» («болван»)? «Бовваніти» (укр.) – маячить вдали, виднеться издалека.

 

128   Скорее, здесь картина оставшейся за горизонтом Русской земли. Холм – пригорок – не масштабная для отчины и эпической повести величина. Но перевод «за холмом» стал уже хрестоматийным.

 

135   Картежные «черви», червонный, червонец – общеупотребительное. Здесь – «ярко-красный, алый».

 

149-152   Стяг, хоругвь, челка, копье – символы власти главы рода, ставшие трофеями Игорева войска.

 

154   Полногласное «хороброе», как свидетельствует И. Шкляревский, и сейчас живет в глубинке России, однако сам в свой перевод его не ставит. Нынешнее же «храбрый», по мнению О. Сулейменова, разрушает тонический звукоряд строфы с явно выраженным минорным причитанием на «о».

 

162   ...след правит... – указывает направление; тут – идя впереди.

 

181   Погружения земли во мрак под тучами стрел, солнце затмевающих, – характерная метафора для многих древних восточных и греческих текстов.

 

190   Имеется ввиду более понятное нам: «по команде боевые порядки заняли».

 

197   Харалужный – название особой закалки и обработки стали мечей, возможно, каралукских. Метафорически употреблено Святославом Киевским для характеристики князей Игоря и Всеволода.

 

204   Шеломы аварские – шлемы из толстой кожи на деревянном остове.

 

206   Каясь на раны... – сожалея, что ранен.

 

278 и 721 .  ..к земле приклонилось. В этом издании, где соседствуют русский и украинский переводы, к «единому знаменателю» приведены некоторые расхождения. В частности, во фрагменте 490-507 русского переложения сбалансированы идущие от оригинала разные числа местоимений; а в этих строках вместо оригинального «преклонилось» взято более подходящее написание приклонилось, которое, кстати, в украинском языке других вариантов не имеет.

 

320   Беля – древнерусская денежная единица.

 

365-368   Испорченное при переписках место, которое мало кто берется переводить. Тем более что общая смысловая нагрузка его понятна – беспокойство князя в образах-аллегориях смутного сна.

 

399-400   Это самое рискованное мое предположение, мотивировку которого: «дружина» – жена, супруга (црк., укр.) я не решился включить в основной текст. Но оно дает очень сильную логическую нить в небольшом куске «Слова»: плач русских вдов по «ладам» – мистические половецкие вдовы; веселье половецких невест – скорбь русских жен.

 

404   Изрек – «сказал», естественно. Примечание мое к тому, что все  лексемы «рече», «рек» и т. д., имеющиеся в древнем тексте, можно было бы оставить как современные нашей родной речи. Но, ввиду неудобства их склонения, я оставляю это слово лишь в отдельных местах.

 

405 Сыновцы – младшие двоюродные братья, племянники.

 

429   За голенищем сапога – место хранения различных «походных» вещей. Были «засапожные, захалявные» книги. Император Александр II попросил сделать для него к штабным учениям засапожную бутылку, сохранившуюся до сих пор по форме ноги, а не места, как принято считать, у заднего кармана. Тут – «походный нож».

 

454-455   Ногата, резана – древнерусские денежные единицы.

 

457   Шереширы – метательное оружие в сражениях на воде, видимо, абордажное.

 

478   Меча бремены (в оригинале) – скорее всего, накладывая повинности по владениям, даже за горами, диктуя свои правила, ставя свои условия. «Обремененное имущество» – в юридической практике и банковском деле ныне – ограниченное кем-то в пользовании.

 

595   ...до кур Тмутороканя... – «до стен» (тюркск.), перевод О. Сулейменова.

 

622   Плач Ярославны я практически не переводил, поскольку он известен множеством перепевов, весьма близких к оригиналу.

 

624   Зегзица – кукушка; зозуля (укр.).

 

626   Бебрян – вид шелка или оторочки мехом бобра.

 

631   Забрало (забороло) – городская крепостная стена.

 

646   Насады – разновидность ладьи, с «насадкой» бортов для перевозок. Здесь – войск.

 

750-770  Песнь заключительная. Курсив – более поздний текст, ставший неотъемлемой частью произведения.

 

Заключение

 

Я поставил точку в этой книге в день, когда россияне отмечали праздник защитника Отечества. Тогда же, 23 февраля 2003 года, президенты Беларуси – Александр Лукашенко, Казахстана – Нурсултан Назарбаев, России – Владимир Путин и Украины – Леонид Кучма договорились после «мутного десятилетия» подготовить соглашения о формировании единого экономического пространства, согласованной экономической политике по ряду направлений, гармонизации соответствующего законодательства и создании единой регулирующей межгосударственной независимой Комиссии по торговле и тарифам.

Для меня это факт символический. Я всю свою сознательную жизнь пытался доказать, и этой книгой, в частности, что наши далекие предки были не глупее нас!

 

 

Примечания к книге первой

 

1. А. Кузембай-улы, Е. Абиль. «Казахская Сибирь», Костанай, 1997, стр. 8-9.

2. Там же, стр. 8-9.

3. «Изборник». Изд. «Художественная литература», серия «Всемирная литература», М., 1969, стр. 146-171.

4. Здесь автор цитаты Е. Федюнькин ссылается на А. Новиченко, эту же самую фамилию вспоминает О. Сулейменов в своих мемуарах о событиях тех времен. Но, видимо, речь здесь идет о Леониде Николаевиче Новиченко (1914 г.р.), академике АН Украины, слависте, авторе перевода фрагментов «Слова» на украинский язык.

5. В. Ключевский. «Курс русской истории», часть 1. Изд. «Мысль», М., 1987, стр. 170.

6. Н. Карамзин. «История Государства Российского». Изд. «Книга», М., 1988, т. I. Приложения к т. III гл. III., стр. 32.

7. Там же, стр. 34.

8. М. Аркас. «История Украины». Киев-Лейпциг, 1920, стр. 125-126.

9. С. Соловьев. «История России с древнейших времен», книга 1. Изд. «Мысль», М., 1988, стр. 642.

10. Д. Лихачев. «Слово о полку Игореве» и культура его времени». Изд. «Художественная литература», Ленинградское отделение, 1985.

11. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1985, стр. 4.

12. Там же, стр. 24.

13. Там же, стр. 37.

14. «Слово о полку Игореве». Изд. «Художественная литература», М., 1987, стр. 198.

15. О. Сулейменов. «АЗ и Я». Изд. «Жазушы», Алма-Ата, 1975, стр. 28-31.

16. В. Даль. Толковый словарь. т. I. Изд. «Русский язык», М., 1989, стр. LIX.

17. «Слово о полку Игореве». Изд. «Художественная литература», М., 1987, стр. 211.

18. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», М., 1985, стр. 470.

19. Н. Карамзин. «История государства Российского», кн.1, т. III. Изд. «Книга», М., 1988, стр. 42.

20. В. Ключевский. «Курс русской истории», т. 1. Изд. «Мысль», М., 1987, стр.155.

21. «Исландские саги. Ирландский эпос». Серия «Всемирная литература», т. 8. Изд. «Художественная литература», М., 1973, стр. 204.

22. Л. Гумилев. «Древняя Русь и Великая степь». Изд. «АСТ», М., 2002, стр. 346.

23. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1985, стр. 4.

24. В. Даль. Толковый словарь. Изд. «Русский язык», М., 1991, т. IV, стр. 599.

25. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1985, стр. 3-10.

26. «Слово о полку Игореве». Подготовка текста Д. Лихачева. Изд. «Художественная литература», М., 1985, стр. 67.

27. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1985, стр. 7.

28. Там же, стр. 16.

29. Там же, стр. 7.

30. Там же, стр. 17.

31. «Слово о полку Игореве». Подготовка текста Д. Лихачева. Поэтическая библиотека «Классики и современники». Изд. «Художественная литература», М., 1985, стр. 36.

32. «Слово о полку Игореве» (под редакцией Д. Лихачева). Школьная литература. Изд. «Мектеп», Алма-Ата, 1983, стр. 35.

33. Б. Рыбаков. «Слово о полку Игореве» и его современники». Изд. «Наука». М., 1971, стр. 196.

34. «Изборник». Изд. «Художественная литература», серия «Всемирная литература», М., 1969, стр. 228.

35. Буквально – «длинное ухо». «Беспроволочный телефон», сплетня (совр.); способ распространения молвы в Степи.

36. А. Пушкин. Полное собрание сочинений. Изд. «Наука», 1978, т. VII, стр. 346.

37. Некоторые исследователи указывают, что сведений на этот счет не существует.

38. «Слово о полку Игореве». Изд. «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1985, стр. 309.

39. Глава «Тип княжеского певца по свидетельству «Слова о полку Игореве» в книге «Слово о полку Игореве» и культура его времени». Изд. «Художественная литература», Ленинградское отделение, 1985.

40. Е. Евтушенко. «Слово о полку Игореве» как пример литературной цензуры», Русский журнал, 1 апреля 2002 г.

41. Мне известны и понятны версии историков М. Аркаса, О. Субтельного и других о краеугольности Галичины и Львова в соборности Украины.

42. Недавно при случайной личной встрече в Украине я узнал о вкладе в украинскую этимологию академика В. А. Горпинича, моего односельчанина по рождению на Гуляйпольщине.

43. Наиболее близким к древнему тексту «Слова» Б. Рыбаков считает перевод В. Стеллецкого, но мало там тех самых «понятных архаизмов». Есть привнесенные: «О Боян,.. кабы ты своей песнью... »

44. Энциклопедия «Слова о полку Игореве» (СПб, 1995) называет 147 известных к тому времени переводов. После чего появились сведения о «неучтенном» там переводе В. Суетенко от 1987 года и упомянутом уже переводе Е. Евтушенко от 2002 года.

45. С. Соловьев. Сочинения, книга 1. Изд. «Мысль», М., 1988, стр. 219.

46. Тюркоязычная Ногайская орда еще в екатерининские времена стояла в таврическом Приазовье, на территории нынешней Запорожской области.

47. «Карна справа» – уголовно наказуемое дело (укр.)

48. Г. Хабургаев. «Старославянский язык». Изд. «Просвещение», М., 1974 .

49. По иронии судьбы, солдаты «дружественного языка» армии Наполеона истопили древней рукописью русского «Слова» печь холодного московского мусин-пушкинского дома в роковой для них кампании 1812 года.

 

КНИГА ВТОРАЯ

«Задонщина» и  «Слово»

 

– Реконструкция «Задонщины»

– Перевод текста Софония

 

От автора

 

Отдав рукопись в печать, я вернулся в режим реального времени. На дворе стояло восьмое сентября, день Куликовской битвы, а книга как раз о ней. Удивительно и другое совпадение: пошла 625-я годовщина того исторического сражения.

Будем считать данью юбилейной дате.

…Предлагаемая читателю реконструкция и перевод «Задонщины» продолжают тему, начатую книгой «Вначале было «Слово». Речь в ней шла не о Евангелии от Иоанна, а о «Слове о полку Игореве», раритете древнерусской художественной литературы. Оно открывает перечень ее шедевров и, к сожалению, закрывает. Список мог бы быть больше: нива плодоносила обильно, но многое до нас просто не дошло: в осажденных городах горели церкви с книгами «под стропы». А не тот урожай, что на полях, но тот, что в закромах.

О сохранившемся наследстве говорили много, вызывая искушение прикоснуться к Вещам. Но таким давали по рукам... Я обошел запрет и решил поделиться впечатлением, полагая, что тем, кому это не удалось, «любопытно видеть в сем предмете рассуждение человека, вполне разрешившего себе сию свободу, напечатав в собственной типографии книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов». Так говорил Пушкин о Радищеве и его «безумном воззвании к возмущению» – «Путешествии из Петербурга в Москву».

На этом, пожалуй, хватит иносказаний.

Некоторая дерзость мысли в изложенных здесь рассуждениях если и выходит «изо пределов», то лишь известных историко-литературных представлений. До недавних пор официальная наука не позволяла никому сказать слова о «Слове» поперек, и доныне, неся идеологию ушедших эпох, гуляют ее несокрушимые реликтовые стереотипы. За высокой оценкой литературного наследия древней Руси чаще кроется снисходительный взгляд. Так восторгаются на выставках наивной живописи непрофессионалов… Впрочем, «Задонщиной» никто особо не восторгался. Все подзорные трубы повернуты в сторону «Слова».

Но глубина его непостижима через старый, фокусируемый лишь на срезе плоскости монокуляр. Прильнувший к нему видит одномерную, однобокую и алогичную картину. В своей предыдущей книге и отчасти здесь я попытался рассмотреть эту Вещь в многомерности. 

А «Задонщина» – Вещь, которая при всей скудности дошедшего к нам наследства не изучена даже через приличную лупу. По хрестоматийной реконструкции невозможно понять ее сюжет… Я восстановил предположительно изначальный текст повести – в своем первозданном виде она достойна причисления к шедеврам. Под номером два в древнерусской литературе.                   

 

Раздел I

Предмет перевода

 

 

«Задонщина», памятник древнерусской литературы конца 14 века, воинская повесть о Куликовской битве 1380 года, написана (возможно, Софонием Рязанцем) с ориентацией на «Слово о полку Игореве», что было вызвано общей идейной задачей авторов: борьбой за единение русских княжеств перед лицом внешнего врага. Ориентация подразумевала символическое противопоставление: гибельный исход событий в «Слове» и победоносный в «Задонщине».

«Куликовская битва русских полков во главе с великим князем московским и владимирским Дмитрием Донским и монголо-татарских войск под началом Мамая 8 сентября 1380 года на Куликовом поле. В Куликовской битве участвовали воины многих русских княжеств. Борьбу с врагом возглавило Московское великое княжество. Завершилась разгромом монголо-татар. Начало освобождения русского и других народов от монголо-татарского ига».

 («Большой энциклопедический словарь». Изд. «Большая Российская энциклопедия», СПб., «Норинт», 1998 г.)

 

1. Детективная история

 

Публикация списка «Слова о полку Игореве» произвела на современников ошеломляющее впечатление. В стране скупых летописей, богослужебных книг, жития святых и преподобных, среди невостребованных веками письмен обнаружены пергамены, по содержанию своему в привычные категории не вмещавшиеся. Находке Мусина-Пушкина изумился главный Пушкин России: «Европа наводнена… неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и проч., но старинные наши архивы и вивлиофики (библиотеки – прим. А.Т.), кроме летописей, не представляют почти никакой пищи любопытству изыскателей. Несколько сказок и песен, беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности, и «Слово о полку Игореве» возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности» (1).

Уникальность поэзии сразу же вызвала сомнения в подлинности. А когда оригинал рукописи по закону подлости пропал (воины цивилизованной Европы истопили им камин в холодной Москве во время наполеоновской кампании), подозрения и вовсе перешли в скепсис. Тем более, что безмерно скорбящего по сгоревшим манускриптам графа Мусина-Пушкина утешил некто Бардин, уступив ему свою, точно такую же рукопись «Слова». А днем раньше еще одну продал его товарищу Малиновскому… Несколько «подлинников» Бардин держал про запас, их нашли после смерти этого «мастера подписываться под древние почерки».

Пыл скептиков остужал Александр Пушкин. Корректным образом и конкретным вопросом – а кто есть автор текста сей «подделки»? Подобного таланта, по его мнению, на поэтическом небосводе тогдашней России не наблюдалось…

К счастью, было найдено другое «Слово» – о Куликовской битве, о великом князе Дмитрии Ивановиче и брате его Владимире Андреевиче, или «Задонщина», написанное в те же стародавние времена по образу и подобию «Слова о полку Игореве». И страсти вокруг подлинности обоих улеглись…        

 

2. Какие проблемы!?

 

 «Слово о полку Игореве» и «Задонщина» – вещи с разными судьбами. Судьбы – они не то что у вещей, они у близких людей разные: отцы-дети, дочки-матери, близнецы-братья. Но, тем не менее, родственные. А здесь – сплошное недоразумение…

Как тут не развернуть тезис о силе слова! Сила «Слова» такова, что безвестный делами и ратями удельный князь Игорь, пройдя типажом времен разброда и усобиц по строкам гениального певца, стал национальным героем. И, наоборот, «Задонщина» мало что, казалось, добавляла к портрету одного из самых известных полководцев Руси – Дмитрия Донского. Сама повесть эта как-то больше в тени и вроде как непутёвая: художественным произведением она признается с целым рядом оговорок, хотя «Слову» родная дочь. Содержится, правда, в падчерицах... Но если снять бутафорский наряд, от копоти почистить, присмотреться – Золушка...

Любое художественное произведение, даже из области фантастики, – отраженная автором действительность, или, выражаясь штампами нынешними, реальность. Реальность, предоставленная нашему восприятию, казалось бы, категория общая, одна на всех, но отражается по-разному, индивидуально. Восход солнца каждый рисует по-своему. Мы же по этой картине предположительно судим о художнике. И наоборот: зная автора, можем ожидать, что он нам отобразит…

Литературный перевод, реставрация текста и всякие прочие вторжения в подобные сокровенные материи требуют понимания и объекта, и субъекта. И автора, и его работы. Нашей «картины», по древности лет, – тем более. Кто, как и зачем ее написал? Что в «Задонщине» изначально, а что добавлено впоследствии? Какова, наконец, стоимость полотна?

Что касается авторства, то сомнения следовало бы отбросить: кандидатур, кроме рязанца Софония, нет. А на него прямо ссылается переписчик одного из текстов. Сообщение о том, кто говорит с читателем, чьи слова воспроизведены, есть требование любого неанонимного письма, с этого начинаются, например, все Евангелия…

 А что касается автора, то вряд ли иерей Софоний, выходец из бояр, а творивший уже старцем-монахом (больше о нем ничего не известно), создал повесть по личной инициативе: все же в послушании да на церковном коште, а дело дорогостоящее… Духовный у него был или же политический, от светской власти, заказ? Или это была рутинная летописная хроника со всплеском авторского самовыражения?

И вообще, в какой обстановке все это происходило?..

 

3. Герои и земли

 

Действие «Задонщины» тугой спиралью закручено вокруг Москвы, в космической туманности Евразии, в созвездии ее народов и стран. В замкнутой воедино системе координат: всякое смещение в любой из ее точек синусоидой возмущает пространство, разбегаясь от эпицентра концентрическими кругами…

 

Великое княжество Литовское. В некоторых учебниках оно именовалось Русско-Литовским. Уникальное образование в истории сразу нескольких народов, но каждый из них почему-то эту главу биографической книги старается перелистать как можно тише, не привлекая постороннего внимания шелестом страниц.

Западный сосед был могущественнее Москвы с ее полувассальными окрестными княжествами... И больше, и сильнее. И русским, и литовским одновременно... Собственно Литва занимала менее пятой части государства. Остальные? Да предки современных белорусов, украинцев и русских остальные. Непроходимое Полесье хранило эти земли от татаро-монголов, а когда Орда начала хиреть, литовские князья первыми попробовали ее мечом на прочность. Исконное правобережье Киевской Руси устремилось в тот момент из-под ига навстречу: Литва – православная, язык двора, а стало быть, государства – русский. Не тот русский, московский, утвердившийся впоследствии, а тот, на котором и сейчас говорят по деревням славянского шва на стяжке клиньев Белоруссии, России и Украины. Это государство оставит потомкам Радзивилловскую (Кенигсбергскую) летопись, одну из самых полных в древнерусской истории.

Княжил здесь Ольгерд (по-православному крещенный Александром) из династии Гедиминовичей. От двух жен имел пять дочерей-Ольгердовных. И двенадцать сыновей-Ольгердовичей, два из которых – Андрей Полоцкий и Дмитрий Переяслав-Залесский – герои «Задонщины» на стороне Москвы. Кроме Андрея и Дмитрия, княжили на Руси-Литве их родные братья: Владимир Киевский, Константин Черниговский, Дмитрий-Корибут Брянский (затем Новгород-Северский), Федор Волынский – Ольгердовичи от матери Марии Витебской...

Не только татаро-монголов гонял в междуречье Днепра и Буга двадцать своих цветущих лет Ольгерд. Но и крестоносцев с поляками западнее этого бассейна – не жаловал католиков. Вдобавок на православного Дмитрия Московского ходил, поклявшись спалить его деревянный Кремль. К огорчению своему, пришедши, увидел только что возведенный белокаменный. Несгораемый – в нем Дмитрий пересидел осаду. Войну единоверцев предопределила деталь сугубо меркантильная – семейный интерес великого князя Литовского в соседнем с Москвою княжестве Тверском.

Незадолго до Куликовской баталии Ольгерд умер, оставив на троне сына Ягайла. Он – Ольгердович от другой матери, Юлианы Тверской. Это и есть та «деталь», которая затем расколет сводных братьев и еще сыграет свою роль...

 

Земля Русская. В одной из книг я написал: «Монгольские орды Чингизхана и внука его Батыя под девизом «Землю – скотине!» на своих непобедимых знаменах преобразили континент, сметя на своем пути все лишнее... Извели земледельцев в Европе, популяции которых остались в глухомани лесов. Но, в конечном счете, земледелие не только реваншировалось, но и растворило сотрясавший Евразию уклад в себе. Кочевой уклад, а не народы. Они, народы, остались, интегрируясь в иную евразийскую систему» (2).

…А пока степная, безлесная Киевская Русь стала еще и безлюдной. Жизнь на положении данников продолжалась лишь по землям залесским, для пастбищ непригодным. Залесьем, собственно, именовалось Владимиро-Суздальское, а затем и Московское княжества, но в делении «поле – лес» этим названием часто обозначались северные земли вообще. Они связывали Русь с Европой, а Европа, вместо поросших полынью азиатских дорог в Индию и умершего шелкового пути в Китай, осваивала мир морями-океанами. По ним континент резко вырвется вперед, на качественно новую ступень прогресса… Власть Степи над Лесом вскоре закончится победой Леса над Степью. А начнется процесс в эпоху князя московского Дмитрия Иоанновича, внука Ивана Калиты, оказавшегося на троне в 1359 году в возрасте девяти лет.

По отрочеству Дмитрий хотел услужить сразу двум ханам: Муруту, который дал ему титул великого князя, и Абдуле, за что попал в немилость обоих. Ярлыками «великих» ханы начали жаловать его противников, но для Дмитрия, как выразился историк Карамзин, гнев ордынских царей уже не казался гневом небес. Одних князей с монгольскими ярлыками он просто изгонял, других силой заставлял подчиняться и признать зависимость от себя как от главы Руси.

Серьезным просчетом Дмитрия во времена, когда он еще не был ни Донским, ни неподсудным, можно считать провал дипломатии в Твери. Там разгорелась династическая борьба за престол, и Дмитрий сделал ставку не на молодого Михаила, а на его родственников. Беда в том, что у Михаила была весьма влиятельная сестра. Та самая Юлиана Тверская, жена Ольгерда, великого князя Литовского, и мать Ягайла, основателя династии Ягеллонов.

Возможно, это был не просчет, а затеянная Дмитрием борьба с другим потенциальным собирателем Руси, а следовательно, будущим соперником. Если так, то это была очень рискованная игра, в которой не раз горела Москва, а Ольгерд и Ягайло во всех стычках Дмитрия с ханами неизменно поддерживали Орду. Можно предположить, чем бы закончилась и Куликовская битва, не опоздай на рать Ягайло с восьмидесятитысячным (!?) войском. Он почему-то простоял несколько дней на марше, не успев затем дойти до потекших кровью Дона и Непрядвы каких-нибудь тридцать верст.

…Я редактирую эти строки, а на ХХVIII Олимпийских Играх – марафон. Стартуя на месте исторической битвы греков с персами, современные атлеты повторяют путь древнегреческого воина-гонца с победной вестью в Афины. Причем побежали как греки, так и персы-иранцы тоже… За медалями… Сорок два километра сто девяносто пять метров. Интересно, а в тридцати верстах какая будет дистанция? Во времена Дмитрия Донского в версте, или «поприще», было 656 сажен, а в сажени 2,134 метра. Надо же – именно те сорок два километра! Пока я рылся по справочникам и вычислял, победитель греческой Олимпиады финишировал – чуть более двух часов!..

Выступи Ягайло с рассвета хотя бы одной конницей – и кто знает, помог ли бы русским десятитысячный засадный конный полк, решивший в итоге исход битвы. Так что рисковал Дмитрий... Князь Олег Рязанский, чьи земли вперед опустошали татары, «скакал из места в место» и после мучительных колебаний перешел на сторону врага потому, что в победу Москвы не верил абсолютно! – Как скоро князь московский услышит о нашествии Мамая, – рассуждал он, как пишут летописи, со своими литовскими союзниками, – то убежит северными лесами в Европу.

Впрочем, великими полководцы становятся лишь после Рубикона. Свой жребий Дмитрий бросил на Дону: быть битве или не быть – зависело от него. Узнав о численности вышедшей навстречу русской рати, Мамай поостерегся и предложил мир на условиях возобновления «дани Джанибека» – серебро от сел и золото с городов (3). Дмитрий мировую отверг...

 

Воистину – кто не рискует… В завещании сыновьям Донской напишет: скоро дань Орде перестанете платить вообще, так заберете поровну себе всё...

                    

Страна восточная. Монголы прибирали к рукам все окружающее пространство вместе с народами. По мере движения вглубь материка стали монголо-татарами, затем татаро-монголами и, наконец, бог знает кем. Во-первых, они тут же ассимилировались с тюрками-степняками. Во-вторых, со славянами: множество кочевников-ордынцев навсегда осело по русскому залесью, их восточная антропология и тюркские фамилии густо мельтешат там по сей день...

К рубежной Куликовской битве все то, что мы именуем Ордой, было во внутренних усобицах, выражавших кончину системы. Как когда-то удельные князья русские ходили на Киев усаживаться на «отчий стол золотой», так теперь всякие периферийные степные ханы ходили в Алтын-Орду занимать Сарай – золотой ханский дворец. Параллели поразительные – с началом княжеских усобиц в Киеве за тридцать лет сменилось двадцать восемь князей, а в Сарае за двадцать лет – двадцать ханов, эмиров и султанов. В степях же по другую сторону Волги до Днепра и Крыма в это время во власти прочно утвердился полководец Мамай.

Это была весьма колоритная фигура поздней Орды, замеченная затем в монарших русских родословных. Мамай служил последнему из рода Батыя султану Бердибеку, и можно представить сложность его службы: султан на пути к трону истребил всю кровную родню, в том числе своего отца, хана Джанибека. Отцеубийцы обычно умирают не своей смертью, и вскоре Мамай объявил на троне нового эмира – самого себя. Он прекратил внутренние распри и продержался наверху целое десятилетие. Ему удалось вновь переключить внимание Орды на стратегический северо-западный вопрос. Его отряды ходили на Русь вместе с царевичем Арапшей (Араб-шахом), затем без него с князем Бегичем, а теперь Мамай собрался сам. Он мечтал поднять погрязшую в усобицах, разлагающуюся Орду до былого величия и, за неимением кочевого воинства, нанимал в армию разноплеменной люд – от лиц «кавказской национальности» до генуэзцев из крымских колоний Причерноморья. На почве антимосковских интересов тверской матери Ягайла Мамай нашел и с ним общий язык… И, протрубив сбор, по стопам Батыя двинулся испепелять «Русь строптивую».

Промедли эмир со сборами в поход, и не было бы на Руси поговорки «прошел как Мамай». За захват власти его собрался казнить чингизид из кипчаков – Тохтамыш, поддерживаемый в тот момент самим сотрясателем вселенной, среднеазиатским Тимуром. Но чуть-чуть опоздал – путь был не ближний: по некоторым сведениям, Токтамыс, как правильно звучит его имя (4), выступил на Сарай из наших, ныне кустанайских, степей. Здесь он якобы гасил тобол-тургайские усобицы…

Побитого на Непрядве и безоружного Мамая он перехватил на берегах все той же кровавой памяти Калке (в треугольнике между нынешним Гуляйполем, Донецком и Мариуполем), но эмир сумел уйти домой в Крым, в свои родовые кочевья. В Кафе (современная Феодосия) он появился, видимо, за деньгами (генуэзские купцы этой колонии скупали скот) и для найма новых волонтеров на побережье. Можно предположить, что Орда ему этого не позволила, и он погиб от руки наемных убийц. Тохтамыш известил Москву о своем воцарении в Сарае, Дмитрий отправил к нему послов с подарками. Сам, как было заведено испокон двух уже веков, не поехал.

Больше сражений с реками крови и горами трупов между Русью и Ордой не будет. Через столетие, при «стоянии на Угре», последний раз взглянув друг другу в глаза, Иван III и Ахмат-хан, не обнажая сабель-мечей, разойдутся. История поведет их более продуктивными попутными дорогами...

 

4. Среда «Задонщины»

 

Повесть написана по горячим следам, и среда «Задонщины» – это Русь после Куликова поля. И остальной мир тоже. Чернышевский, Добролюбов, Белинский, Герцен – эти формовщики прогрессивного общественного мнения Российской империи – рассматривали свершившееся через призму национально-освободительной борьбы. В советское время подобная точка зрения была узаконена специальным Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 16 мая 1934 года. Между тем, еще западноевропейские хронисты XIV-XV веков располагали более широким, континентальным взглядом, а историк Сергей Соловьев по отношению к этому событию применил глобальную категорию всемирно-исторических мерок, поскольку освящался новый порядок вещей. И действительно, мир отныне мог строить свои планы без оглядки на сотрясателей вселенной.

Честь, хвала и вечная память ратникам «Задонщины»: они были настоящими героями своего времени. Но с выпавшим на их долю временем им повезло: они родились в эпоху заката на исторической арене Евразии могущества кочевников.

 

*   *   *

Дмитрий Донской умер в 1389 году в возрасте 39 лет. Итог жизни – свои земли он передал сыновьям без всяких ханских ярлыков.

...Победу на поле Куликовом отмечали и торжествами, и поминовениями в храмах: очень велики жертвы, слишком большая кровь. Потеряны люди из военной и боярской верхушки. Заложенная Дмитрием Донским церковь (она и сейчас стоит в центре Москвы) обрела название Всех Святых: не нашлось такого небесного покровителя, чье имя не унес бы в могилу ратник, его земной тезоименитый. Говорят, что словосочетание «всехсвятское» широко разошлось с того времени…

Куликовская битва надорвала силы Руси, но противостоять Орде нужно дальше – только при этом условии донская победа будет закреплена. А там воцарился Тохтамыш, вскоре он придет Москву палить…

Но, кажется, с ним Дмитрию, как и с исторической эпохой, тоже повезло. Имеются сведения не только об их знакомстве до Куликовской битвы, но о каких-то договоренностях, вроде антимамаевской коалиции. Годы спустя этот хан даже не «встанет в позу» насчет самостийного завещания Донского: по смерти его подтвердит право сына Василия на Московское княжество и выдаст ярлык.

 

Тохтамыш не Мамай безродный, у него чингизидово тщеславие, и Москва для него отойдет на второй план. Он вновь объединит Белую, Синюю и Золотую орду, то есть весь Улус Джучи с сердцевиной в тургайской степи, с ее тучными стадами, горьким запахом емшан-травы, стратегическими запасами соли, и начнет войну со своим недавним покровителем Тимуром. По завещанию Чингизхана хорезмский оазис должен принадлежать джучидам, но там прочно сидел этот хромоногий «железный монгол», прямой потомок Батыя. К тому же, прирастая землями джучидов, он исповедовал ислам, а не Ясы Чингизхана. Впрочем, происхождение Тамерлана от легендарного прародителя так же, как Батыя и даже самого Джучи, некоторыми современниками подвергалось сомнению. Как бы там ни было, политика Тохтамыша переориентировалась на Среднюю Азию. Знаменитое сожжение им Москвы якобы в отместку за разгром на поле Куликовом вовсе не было реваншем, хотя именно так нам это событие заложили в головы еще со школы. Более того…

Все прекрасно понимают, что произошло бы в случае своевременного появления на Куликовом поле Ягайла. Но мало кто упоминает о том, что столь же вероятным было появление на месте сражения Тохтамыша, не задержись он в Притоболье. И тогда войско Мамая и Ягайла они с Дмитрием крушили бы совместно.

А в Москву хан, только что занявший престол, пришел напомнить о существующем порядке вещей. Конкретно – насчет размера дани. Скорректированная последний раз при Джанибеке, она дифференцированно взималась с городов и фиксировано с землепашества – по полтине серебром с деревни. Но исправно платить ее перестали…

Тохтамыш объявился внезапно, в «период летних отпусков» – массового отъезда городского люда, знати и даже воинов в подмосковные деревни. Говорить хану было не с кем. За мощными стенами, в относительной безопасности оставались лишь посадские жители, а из «начальства» – один митрополит Киприан, вынужденный руководить обороной. Поскольку никто его не слушал, владыка покинул белокаменную. Ордынцы гражданских лиц туда-сюда пропускали, и он отбыл в безопасную Тверь. В осаде остались одни «народные массы», разграбившие все и вся, и, в первую очередь, винные погреба. В подпитии расхрабрившийся люд с крепостных стен словами и непристойными жестами оскорблял чувства и достоинство поработителей. По истощению продовольственных запасов москвичи согласились поговорить с татарами по-хорошему, но запустили в город вместе с послами всю рать. «Переговоры» вылились в повальную резню и грандиозные погромы…

Я привел этот утрированный пересказ так, как его излагает большой знаток темы историк Лев Гумилев. Угол зрения у него, как правило, оригинальный, факты он чаще использует достоверные, а коэффициент его погрешности нам известен. И если через это сказание взглянуть на существо дела, то она, суть, – в самой «балаганности» рассказа… Не каждую страницу истории можно таким образом подать. А лишь те, где уже ничего не решалось… Даже силой объединенной Орды, с самим Тимуром соперничающей. Потому что и Тимур уже не Тимур...

У силы татаро-монгольской, несокрушимой пока извне, надломился становой хребет. Тимур еще сотрясает все и вся вокруг непрерывными войнами, но его народ давно уже смешался и осел по плодородным долинам. Размылась вместе с носителями, монголами, их «национальная идея»: господствовать там, где ступит копыто коня. Подданным дехканам для полного счастья хватало пространства, отхваченного у природы мотыгой. Армия Тимура наемная, а это уже не те, перекати-поле, несметные, неудержимые смерчи воинов-кочевников…

Словом, при Тохтамыше Дмитрий Донской все же мог заниматься (насколько такой термин применим к реалиям того времени) внутренними делами и следить за изменением обстановки на западных границах. Игнорируя мандаты Орды и покровительство Литвы, Дмитрий заставил признать московское старшинство Олега Рязанского и Михаила Тверского. Без всякой демонстрации собственного превосходства он сохранил за вечными соперниками наследные княжества. Но подчиненный их статус жестко определил протокольно.

«Задонщина» поет похвалу не только великому князю Дмитрию Ивановичу, но и двоюродному брату его, Владимиру Андреевичу Храброму, князю боровскому и основателю Серпухова на железной жиле: руда там добывалась «прямо на ровном месте». Братьев связывала клятва юности, тем не менее отношения между ними одно время обострились, и Дмитрию пришлось энергично улаживать конфликт. В новом договоре серпуховскому кузену его место также было указано четко.

Внутреннее положение московского княжества на Руси укреплялось на фоне неблагоприятной внешнеполитической ситуации: буквально через несколько лет в соседнем Великом княжестве Литовском начнутся события, изменившие расклад сил в Европе.

 

5. «За веру крестьянскую»

 

 В 1385 году наследницей польского престола неожиданно объявлена незамужняя принцесса Ядвига. Всесильная шляхта подыскала своей королеве партию в лице жениха с приданым – Ягайла с Литвою. Но Ядвига заявила, что за варвара не пойдет ни за что. Дело было, скорее, не в этом – она хотела пойти за Вильгельма Австрийского и заперлась с ним в Краковском замке. Но паны дубовые двери выломали и вытолкали жениха в свою Австрию… Ягайло возьмет Ядвигу. И ее римскую веру, и цивилизованное имя шляхетское – Владислав. Много, в общем, получит, а отдаст лишь то, что было при себе, – Литву. Вместе с родственниками, вельможами и всем народом она становилась частью Польши...

Шут бы с ней, с такой свадьбой, но Литва хотела «втелить» в польское католическое лоно, кроме себя, еще и четыре пятых «своей» Руси. Наметился грандиозный развод. Католицизм, родной, казалось бы, дальше некуда единым Иисусом, был весьма и весьма далек от константинопольской святой ветви по методам «втеления» бога в души людские... На постулатах православия фанатизм если и выстраивался практически, то лишь в виде монашеского аскетизма по отношению к собственной плоти во имя святого духа. Православные церкви, особенно в Литве, уживались с языческими капищами, на века опережая время в области свободы совести и прав человека, приоритеты которого впоследствии задекларировала Европа, измордованная бубонной чумой, войнами и церковным фанатизмом.

Конечно, такая параллель не совсем корректна, как не корректно и само сопоставление религий с их тысячелетними историями, в которых можно найти всякое. Степень набожности – от бытовой традиции до мракобесия – по-разному проявлялась в поколениях, социальных группах и нациях. Но мы ведем речь не о моральном облике конфессий, а об исторической ситуации.

 

В связи с предметом перевода я еще коснусь взаимоотношений церкви и государства в Древней Руси, а здесь скажу лишь об одной авторитетной, но весьма спорной точке зрения. Тот же Л. Гумилев, к примеру, полагает, что «выиграть гегемонию в восточной Европе» Литва не смогла лишь потому, что ей помешала Русь силою своей религиозной идеи. «Такое, – пишет он, – было возможно только в фазе пассионарного подъема, когда ведущая консорция растет, как снежный ком, вбирая в себя все этнические субстраты…» (5) В этом тезисе автор ссылается на известного историка М. Покровского: «московская политическая идеология была церковной… московский царь мыслился своими подданными не столько как государь национальный, сколько как государь православного христианства всего мира» (6).

Констатация Покровского справедлива лишь в том, что такую идеологию церковь своей разветвленной сетью веками насаждала. Но так и не насадила. Подданные усвоили лишь очевидное: самодержавие – это и царь, и бог, а православие – единственно правильная вера. Притом исконно русская вера. Какое там всемирное православное христианство могло быть в действительно «крестьянском» его восприятии? Мы, нынешние, при телевизорах крещенные, его, как экуменическое, сами весьма смутно представляем. И полагать, что русских на войны подвигало миссионерство, – это слишком большой перебор. Это компрометирующая Древнюю Русь и ее потомков выдумка. Не знаю, как в «пассионарных» ситуациях, но в смутные времена Разина и Пугачева бунтарские массы свое отношение к духовенству выражали весьма определенно: руку поднимали... На таких моментальных глобальных срезах, в том числе на последнем из них, «ленинских днях», нужно видеть не следы подстрекателей, а тысячелетний опыт веры: религиозный орден она не формировала, рыцарей такового никакие революционеры на святотатство не спровоцируют. Это к мысли Покровского о менталитете подданных.

Что касается вывода о церковном характере московской политической идеологии в верхах, то лучше послушать не Покровского, а Петра Первого, который говорил: «Мы, святой отче, ваших дел не касаемся, а вам не советуем вмешиваться в наши». Если эту тираду ему приписали, то очень правдиво: ее можно вставлять в уста любого князя, царя или императора, исключая лишь первых в этом ряду державных язычников. Причем разъяснение государева протокола словесно – это еще по-божески. Малюта Скуратов, «силовой министр» Ивана Грозного, митрополита Филиппа задушил. Возможно, за те самые напутственные «филькины грамоты» беспутному, надо сказать, в некоторых деяниях царю.

По нравам двора нельзя судить о духовной атмосфере общества, о чем говорит и судьба Людовика XVI, и российских Романовых. Но я решительно не могу понять, кто из средневековых московских царей хотя бы пытался изобразить себя апостолом церковной политической идеологии? Идеология – это ведь личная приверженность учителя своему учению. Иначе кто поверит?

 Первым кремлевским царем был последний Рюрикович, этот самый Иван Грозный. Христианский пример, как упоминалось, подавал, посылал милости монастырям. После того как убил державным жезлом старшего сына Ивана. В неврастении, с открывшимися язвами по всему телу, еле влача ноги, кесарь увидел богово – край могилы, и тут насчет идеологии я целиком согласен. «Он усиленно припоминает всех им убитых и замученных и вписывает их имена в синодик». Вряд ли среди них были монахи Новгорода Великого, их, не спрашивая ни имен, ни фамилий, согнали в кучу при взятии города и забили дубинами. По его приказу, в его присутствии. А паству новгородскую, в том числе беременных и младенцев, сволакивали баграми по мерзлой земле и топили в прорубях Волхова. Московское духовенство, к чести своей, как отмечает С. Соловьев, пыталось остановить эти деяния «идеолога» всего православного мира на новгородской земле. И у себя дома тоже…

Баланс религиозной и светской власти в России всегда колебался между личностями митрополита (патриарха) и государя (императора). В «перетягивании каната» бывали ситуации, из которых не следует выводить закономерности. Закономерность одна: парадигма всякой церкви – «Бог», а государства, даже клерикального, – «бытие» в сугубо практических его проявлениях. Это и гражданская целесообразность, и хозяйственный прагматизм, и светская культура. В ту эпоху русскому православному духовенству (мало ли на что оно претендовало) прямо вторгаться в такие сферы не полагалось. А чтобы еще и судьбу подданных решать...

 

…Папство никакая сила не сдерживала, оно властвовало над людьми и вершило суд вместо Бога. Да не над душами, а над живыми. Проглядев в неистовом служении феномен экономического, культурного и духовного Возрождения Европы, римская курия нутром учуяла новые ориентиры мирян и семимильными шагами двинула по континенту инквизицию и аутодафе. Европа запылала кострами. Выстраданные Иисусом и поколениями великомучеников ценности христианства на уровне святого престола выродились тогда до примитивного язычества с жертвоприношением плоти людской. Один лишь великий инквизитор Торквемада сжег заживо 8800 человек. А мы ищем объяснения, почему миллионы католиков, очертя голову, кидались в крамолы реформации за каждым новым пророком…

Весь католический обскурантизм в границах польско-литовской унии (вновь обращенные всегда католики больше папы римского) обрушился на славянскую православную часть. Она должна была присягать прежним сюзеренам, но людям уже иной веры. Братья по крови становились гражданами различных достоинств.

Драматическим был этот религиозный поворот. Взвешенно относившийся ко всяким зигзагам европейской истории Пушкин, по случаю выхода в свет собрания сочинений белоруса Георгия Кониского, писал: «Православие было гонимо католическим фанатизмом. Церкви наши стали пусты или отданы униатам. Миссионеры насильно гнали народ в униатские костёлы, ругались над ослушниками, секли их, заключали в темницы, томили голодом, отымали у них детей, дабы воспитывать их в своей вере, уничтожали браки, совершенные по обрядам нашей церкви, ругались над могилами православных» (7). Далее Пушкин приводит случаи физической расправы над священниками.

Такого не позволяла себе в свое время даже Орда.

Закончилась эта драма восстанием Малой Руси и падением Польши (8).

Осиновым колом эпохе католической экспансии, продвинувшей римскую веру по континенту, все же стала православная Острожская Библия. Ее в имении одного из могущественных карпатских князей Константина Острожского напечатает друкарь Иван Федоров, изгнанный в годы опричнины из белокаменной. Похоронят его во Львове, а памятник поставят в Москве – великие и после жизни мир единят…

Дмитрий Донской видел этот мир за двести лет до описанного события. В прижизненном 1386 году он с прискорбием узнал о том, что достойного православного карпатского князя Федора Острожского католики подвергли проверке на лояльность, разрешив служить дальше с целым рядом условий и оговорок.

 

6. Предварительно о жанре

 

Мир глобально изменялся. И накануне Куликовской битвы, и в ходе ее, и после… Княжеские и церковные верхи держали руку на пульсе… Вряд ли при таких обстоятельствах можно рассматривать «Задонщину», не без их ведома написанную, в утилитарном жанре «жалости и похвалы».

Скорее, она создавалась как универсальное художественное произведение – для обозначения этих перемен и извещения о победе, для памяти потомкам и, конечно же, для персонального прославления героев на этом эпическом фоне.

Видимо, использовалось оно и для литургии – песнопение благодарений светского характера в церковных службах присутствует. В ответ на вопрос о возможности поведать с амвона «о похвалных сих о нынешних повестех» во славу и поминовение, один из святых отцов Кустаная сказал: «Безусловно!» Там не должно быть, на его взгляд, излишней бравурности, чего в «Задонщине» как раз и нет...

 

7. След в Радонеж

 

Княжил Дмитрий с малолетства при регентах – митрополите Алексии и преданных боярах с тысяцким Тимофеем Вельяминовым во главе… Отцы-бояре встанут на ключевые места Куликовской рати под княжескими знаменами. Некоторые сложат головы.

Духовный же наставник состарится. Вместо него Константинополь пришлет митрополитом «Киевским и всея Руси» уже упомянутого нами при осаде Москвы серба Киприана. Не все в белокаменной, в том числе и сам великий князь, с таким решением согласились, и глава русской церкви пребывал большей частью в Киеве.                                             

Заботой Дмитрия Донского, ревностно относившегося к делам церковным, стал вопрос своего митрополита (патриаршества на Руси еще не было), и Москва перебирала варианты из имеющихся претендентов... Эта «замятня» весьма запутана для беллетризованного пересказа даже по лаконичному изложению историка Николая Карамзина. Можно отметить лишь, что самая влиятельная духовная личность того времени – шестидесятилетний Сергий Радонежский – от такой чести отказался наотрез. Своим авторитетом он также отверг и всех выдвиженцев Дмитрия Донского на эту роль, как «новоуков» в монашестве. В хитросплетениях борьбы и без всякой ясности относительно реального кандидата Русь подошла к Куликовской битве. Благословил князя на донскую рать все тот же Сергий Радонежский. И сам преподобный, и Троицкая обитель стали, таким образом, вдохновителями великого князя и русской победы, что предопределило дальнейший авторитет едва поднявшегося на ноги монастыря, впоследствии Троицкой лавры, и его основателя в судьбах православной церкви и истории России. И Дмитрий Донской, и Сергий Радонежский в 1862 году отлиты в бронзе монумента «Тысячелетие России» и занесены в скрижали великих россиян (9).

 

*   *   *

О Куликовской битве до нас дошло много письменных источников, среди которых летописная повесть и более полутора сотен копий весьма пространного и подробного «Сказания о Мамаевом побоище». Сохранились синодики, поминальники, церковные и разрядные книги, некоторые из них найдены в архиве самой Троице-Сергиевой лавры, причем связаны они с одним из участников сражения, Владимиром Андреевичем Храбрым. Суть дела объясняется просто: на землях этого князя-благодетеля стоит Радонеж с Троицким монастырем. Оттого, как отмечают ученые, в летописании и документах, вышедших из стен обители, он упоминается как один из главных героев донской баталии.

Некоторые ученые предположили, что в Троицком монастыре, кроме всего прочего, было написано и «знаменитое «Сказание о Мамаевом побоище» (10). Оно, действительно, знаменито солидным «тиражом», но само – более позднего происхождения. В него, вобравшего фрагменты «Задонщины», добавлена масса других, накопившихся за полвека подробностей и мифов о битве.

Почему сделан вывод о Троицком происхождении «Сказания» – догадаться несложно. Труд капитальный, по-монастырски основательный, с теологическим толкованием всех проблем. Содержит много новых сведений о Сергии Радонежском и его особом вкладе в донскую победу, тогда как в «Задонщине» ничего подобного нет вообще. И князь-покровитель Владимир Андреевич в «Сказании» описан в роли второго лица московского княжества, что означало его «ввод» в историю государства: Москва становилась Русью... Поэтому авторство лавры в «Сказании» как бы несомненно…

А «технология» написания знаменитого «Сказания» якобы такова: «Вопрос о происхождении и времени составления «Сказания», а также соотношения этого источника с «Задонщиной» и другими памятниками Куликовского цикла весьма сложен. В свое время А. А. Шахматов высказал предположение, что в основе «Сказания» и «Задонщины» лежал общий источник – гипотетическое «Слово о Мамаевом побоище», составленное в конце XIV века» (11). Проще говоря, предполагается, что «Задонщина» и знаменитое «Сказание» написаны с пропавшего образца.

Никаких аргументов для такой точки зрения я не нахожу. По синхронному сопоставлению «Задонщины» и «Слова о полку Игореве» предположить между ними какое-то промежуточное звено можно, действительно, лишь гипотетически. И при чем тут конец XIV века, когда речь идет о конце 1380 года? «Задонщина» создана сразу после битвы со слов князей и простых ратников, возвращавшихся с поля брани. И Мамай еще живой, хотя дни его после Куликовской битвы сочтены. Или эта деталь объясняется нами отсутствием всякой логики древних художественных приемов? Или нерасторопностью: как-то мне встретилось утверждение о том, что известия по тем временам распространялись столь медленно, что во все календарные расчеты дальнейшей судьбы Мамая следует вносить существенные поправочные коэффициенты.

Конечно, скорость передачи новостей была тогда не той, что теперь. Но и не черепашьей, как кое-кто склонен полагать. Известно, что вся Чукотка, сообщавшаяся еще и в ХІХ веке при помощи доисторических собачьих упряжек, о приезде в тундру генерал-губернатора края узнавала в течение недели. А те, дети пространства, кочевники в буквальном смысле, жили на колесах и в седле. Затем, не следует путать молву с системой передачи информации, которая имелась у Орды. И, наконец, Мамай – не та фигура, чтобы и ханская ставка, и Москва не имели о нем оперативных сведений. Его убийство людьми Тохтамыша было протокольной нормой правил престолонаследия Чингизидов. Не случайно дети темника-эмира, зная кровавые законы извода самозваных династий, скрылись и выжили на недосягаемых украинско-литовских землях. (От них пошла родословная Елены Глинской, жены Василия III, брак этих праправнуков Донского и Мамая дал миру Ивана Грозного).

Кто же, а главное, когда в таком случае успел написать то гипотетическое сочинение, к тому же пространнее «Задонщины» и «Сказания», коль уж его хватило на два разных подражания?

Гораздо логичнее считать, что «Сказание» – это более поздняя компиляция легенд, преданий и сведений из сохранившихся и пропавших источников. И что Софоний со «Словом» работал, а не с каким-то другим текстом, следов которого в «Задонщине» не видно.

 

Исходя из суммы светских и церковных сведений, можно предположительно вычислить и ту духовную обитель, где Софоний сочинял. При этом нужно учесть некоторые наводящие моменты.

Автор не упоминает изменника Олега Рязанского. Следовательно, логичным будет вывод… Ну, скажем, о том, что автор сам рязанец, в вотчине Олега писал и т. д. Словом, здесь читатель волен домыслить…

Нет среди персонажей повести прихвостня литовского, обозвать его бы так, Михаила Тверского, а он ведь на стороне Ягайла. Следовательно…

А Ягайло на стороне Мамая, он лишь по оплошности не подоспел ему на помощь. Но в «Задонщине», в отличие от летописей, ни слова о позорном его демарше без боя в Литву. Ягайло не только не осмеян и не обруган, а оставлен безо всякого внимания.

Далее. Почему так выпукло выглядит в повести союзная литовская сторона? Она лишь немного уступает русской. Тоже два князя – Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, с высшей степенью похвалы. Им воздано не меньше, чем главному герою. Что такого особенного о Дмитрии Донском сказано в «Задонщине»? Да ничего особенного. Почти везде он с двоюродным братом Владимиром, более того, героем кульминации становится Владимир – это он в решающий момент переломил ход сражения. И победили они с братом вдвоем, и домой возвращаются вместе княжить.

 

Моя версия такова: в Троицком монастыре написана сама «Задонщина». Как там оказался рязанец Софоний? Не знаю… По приглашению, как лицо духовного сословия, умеющее держать перо в руках. Имя у него, конечно, не мирское, а церковное, и, может, не случайно по-гречески означает «мудрый». Или же как человек, прослуживший жизнь Господу и просто завершающий путь в богоугодном пристанище. Для московского княжества Троицкая обитель уже становилась духовным центром, подобно Печерской лавре для Киева. А туда и грамотные монахи, такие, как Нестор-летописец, устремлялись, и великие люди, как Илья Муромец, шли век свой доживать.

Творилась повесть по срочному социально-политическому заказу с теми самыми универсальными целями освещения, освящения, воспевания, поминания. Судя по количеству списков, не только для Москвы и Серпухова.

Реализация замысла легла на князя Владимира Андреевича, поэтому его фигура в «Задонщине» – одна из самых монументальных. А «литовская тема» идет от его жены, Елены Ольгердовны, братья которой – Андрей и Дмитрий Ольгердовичи – шурины Владимира Андреевича. Поэтому тоже вознесены.

Дмитрий Донской в повести выше, но не на порядок: о таких вариантах выпячивания его персоны в той рати, видимо, и речи быть не могло. Что касается Ольгердовичей, то после смерти их отца эта династическая тема вышла для Дмитрия на первый план: сыновья, потенциальные союзники, княжили по всему юго-западу Руси… Так что похвала в их адрес – скорее дело большой политики, нежели родства.

Место происхождения «Задонщины» можно определять лишь логически – прямых свидетельств никаких. Предположений на этот счет крайне мало, а радонежской версии я не встречал вообще. Возможно, потому, что в повести нет ничего о самом Сергии, здравствовавшем тогда основателе монастыря, духовно причастном к победе…

Я же считаю, что это как раз доказательство обратного. Собрату своему по обители, монаху Пересвету, Софоний посвящает развернутый, весьма колоритный и впечатляющий эпизод... Но если Александр Пересвет – фигура в битве знаковая, то Андрей Ослябя – ратник рядовой, лишь потом ему пожалуют «государево» положение. Но он тоже не мельком проходит, а собеседником в разговоре. В итоге братья монахи по числу отведенных им строк стоят третьей диалоговой парой после братьев Донских и братьев Ольгердовичей. Авторская, так сказать, корпоративная солидарность…

 А об отце Сергии Радонежском – ни слова. Чуждый мирским богатствам и земной славе, он не взял бы на себя грех собственного восхваления, да, не дай бог, в стиле «Сказания». Он от продвижения в церковном чине отказался, следуя избранной стезе отшельничества. Нам такого не понять, потому святой – он.

 

Радонежским происхождением «Задонщины» можно хотя бы нормально объяснить, почему в повести нет упрека Олегу Рязанскому. Никто из православных, от битвы уклонившихся, в отрицательных персоналиях повести не значится! Нет тут князей велико- и нижегородских, тверских, смоленских, псковских и других, в чем заключена высшая церковная мудрость самого Сергия Радонежского, подтвержденная дальнейшим процессом собирания Русских земель. Да он сам собирателем был: через несколько лет пойдет пешком с посохом в Рязань лично смирять гордыню тамошнего князя Олега. Святой Сергий, видимо, считал, что грехи людские во благо людей же нужно отпускать. Или «мечущегося» князя-рязанца (впоследствии Олег женится на дочери Дмитрия Донского) старец знал не так, как мы… Простоявшее несколько дней рядом с Куликовым полем огромное литовское войско на битву не поспело: рязанский князь для этого сделал все, что мог. Выступив после промедления на соединение, он «заплутал» в те решающие часы в своих землях. К великой досаде Ягайла, который со злости разгромил какой-то подвернувшийся под руку русский обоз.

И Ягайло не осужден. Большинство его воинов – православные славяне-полещуки. И сам он пока еще не католик Владислав. И никакой не Ягайло Ольгердович перед господом, а раб божий Яков Александрович, тверской по матери… Таким он принял крещение православное, но так и остался для этой церкви блудным сыном.

В летописных же памятниках Куликовского цикла «душегубивый» Олег и прочие «уклонисты» сурово изобличаются как пособники врага. Некоторые из этих хроник, как предполагается, написаны (скорее, переписаны заново) через полвека по указанию Василия Темного, внука Донского (12). В своих притязаниях на независимые, или зависимые формально земли, такие, как Галич, Псковская и Новгородская республики, он мог прибегнуть к подобным напоминаниям. Это косвенно говорит о том, что новгородских мужей на Куликовом поле не было. Они, – как пишет Софоний, – лишь повздыхали под колокольный звон святой Софии, сожалеючи:

 

                     * 76           «Уже нам, брате, не поспеть

                        77           на пособь к великому князю

                        78           Дмитрею Ивановичю».

 (* Цифра с одним значком в книге второй – номера строк древнерусского текста «Задонщины» из раздела IV.)

 

Дальнейшее же повествование «Задонщины» – об орлином прилете новгородских посадников с семью тысячами войска на подмогу – всего лишь последующая приписка к тексту Софония (13).

О них, приписках этих, исказивших уникальное литературное творение, собственно, и вся повесть наша…

 

8. История со «Словом»

 

«Задонщина» известна в шести списках. Составленный на их основе Л. Дмитриевым и отредактированный совместно с академиком Д. Лихачевым сборный вариант вошел в двухсоттомную антологию всемирной литературы. Дмитриевское произведение есть, в сущности, новая версия «Задонщины». По-другому определить его жанр трудно, поскольку это не реконструкция. Работа выполнена на основе списка из собрания филолога В. М. Ундольского. Найденный и опубликованный в 1851 году, он оказался самым полным. В него путем «сличения... со всеми остальными списками и вставками из «Задонщины» в текстах «Сказания о Мамаевом побоище» включены все оригинальные разночтения» (14).

 

Логически дмитриевский вариант «Задонщины» может считаться очередным, седьмым по счету, списком памятника, который я для удобства обозначил «Сводным текстом» и, ввиду полноты представленных в нем вариантов, как оригинальных, так и добавленных позже, использовал для своей реконструкции протографа.

Его первозданный вид был, есть и будет предметом актуальным. Методом научного анализа и, прежде всего, палеографии, ученые пытаются разобраться с более поздними наслоениями, хотя беспристрастная наука никак не гарантирует истинную картину... До нас дошли лишь списки со списков, и один бог знает, сколько было предыдущих и промежуточных, кто из чего переписывал… Поэтому изначальное наполнение повести остается для нас пока лишь предположительным.

Я далеко не первый, кто попытался воссоздать сочинение рязанца Софония методом сравнительного анализа со «Словом о полку Игореве», ибо у большинства исследователей нет сомнения по поводу его первичности и производности «Задонщины». В связи с последним обстоятельством диапазон мнений в отношении автора, монаха Софония, выражен во всей диалектической полноте – от упреков в подражательстве до обвинения в плагиате.

Свою точку зрения я излагал неоднократно: старец-монах в литературе оказался человеком ниспосланным… А насчет плагиата – это наша нравственная проблема, а не тех поколений, которые передали нам эстафетную палочку. По римским копиям до нас дошли древнегреческие скульптуры, но взглянем на них: разве это копии? Это изумительно одухотворенные портреты тех великих, которые сами позировать ваятелям уже не могли. Кроме копий, искусство знает такие явления, как литературные параллели, перепевы и реминисценции. Множество басен с актуальной ныне нравоучительной моралью – еще от древнего грека Эзопа. Его сюжеты, как сообщается в энциклопедиях, «обрабатывались от Федра и Бабрия до Лафонтена и Крылова». Монах, киевлянин Нестор-летописец, используя старые тексты, изложил нам нашу историю. Монах-рязанец, используя старые тексты, донес до нас свой перепев древнерусского «Слова»…

О существовании «Слова» Софоний знал, не более. Оно, уцелевшее в нескольких списках по северным землям, имелось в монастырской библиотеке...

Считается (смотрите энциклопедическую статью в эпиграфе и любую хрестоматию), что повесть о провальном походе Игоря на половцев была эдаким гомеровским эпосом Руси, который якобы знали все и теперь, читая инверсию Софония, могли по достоинству оценить и поступь русской истории, и литературы ретроспективно. Но это не так: мудрый Софоний сам местами толком не понимал южного, притом старинного уже диалекта «Слова». Как и мы, не знал он имени автора. Повесть безымянного сочинителя широкой известности тогда иметь уже не могла, она давно попала в разряд памятников для нас, отдаленных потомков, и ничем не волновала современников Донского. Истории русской литературы как предмета изучения тогда еще не было, она таким вот образом только накапливалась. Но не стало таких фундаментальных реалий «Слова», как могущественный великокняжеский Киев, а от грозного государства соседей-половцев в памяти отложилось одно название... Два века совершенно другим был предмет усобиц княжеских на Руси – за право обладания ханским ярлыком. Эта протокольная норма давала статус дружественной Орде территории.

Единая Русь осталась в преданиях старины глубокой. Поколение самого героя «Слова» помнило ее весьма смутно, лишь по былинам сказителя Бояна. А Дмитрий Донской пребывал от князя Игоря в шестом династическом колене! Какие аналогии или ассоциации мог вызывать у потомков мелкий, локальный поход пращура на каких-то половцев за двести лет до них? Примерно такие же, как теперь оды Гавриила Державина по случаю осады Очакова и покорения Крыма… Хотя то были громкие для Российской империи победы, о них уже в эпоху Пушкина и Грибоедова, по свидетельству последнего, упоминали как о событиях времен царя Гороха…    

 

Даже зерно «Слова о полку Игореве» – идея объединения, актуальная для ХI века, в два последующих столетия, вплоть до Куликовской рати, лозунгом дня не являлась! Монгольское ярмо и так упрягло всю Русь воедино еще полтора века назад. В ту эпоху несбыточной была и идея освобождения, ибо ресурса – материального и духовного, – как предрекал Боян, для ее реализации не осталось. Подточили его усобицы, а доконали монголы. Самого понятия Руси в названии не стало! В сердце ее, храме Святой Софии Киевской, по руинам приделов на закомары, как на холмы, взбирались козы...

Новые реалии для потерявших государственность русичей состояли в заинтересованности правящей верхушки таким положением дел. Подъяремные князья делились данью с Ордой и вели меж собой борьбу за место под монгольским солнцем, это лишь потом сколоченный во внутренней усобице капитал окажется высшей ценностью...

Знаменитая битва на неизвестной доселе Непрядве, до конца непредсказуемая исходом, показала: эпоха монголов уходит, наступил час Руси. С новым, московским капиталом. Исторический итог лучше всего сформулировал Л. Гумилев: шли на донскую рать гражданами княжеств, а вернулись русскими (15).

 

Куликово поле не жаловала патриотическая школа киевских историков. Москва возвысилась, стала сама по себе и подхватила эстафетную палочку Киевской Руси, чем гордилась. А «матерь городов русских», Киев, ветры буйные трепали дальше… До того судьбоносного воссоединения с Москвой на Переяславской Раде, которое не всем в той школе было по нутру… Но в рамках которого, тем не менее, начался и завершился процесс соборности украинских земель в нынешних границах, что весьма по нраву сегодняшнему самостийному поколению. И во всем здесь хорошо виден исторический след Куликовской битвы. Это после нее все встанет на свои места: снова общим будет киевское духовное наследие, достояние ушедших веков – «Слово о полку Игореве» и «Задонщина» да совместный продукт грядущей эпохи – Гоголь… Все остальные версии на этот счет есть виртуальная ирреальность или антиисторическая фантастика.

 

Куликовская битва – конец унизительной системы ханских ярлыков, хотя они еще будут выдаваться «явочным порядком», по факту. Получена, по существу, политическая независимость, уравновешенная зависимостью экономической, выплатой дани, – Мамай хоть и сбежал с Красного донского холма в Крым, но Орда осталась на месте…

И только теперь объединительные идеи «Слова» – за землю Русскую – востребовались людьми, такую перспективу увидевшими. А рассмотреть ее в тогдашней обстановке, когда среди союзников – династии литовские, а в соперниках – соседние князья, могли лишь люди, обладающие, по-нынешнему выражаясь, государственным мышлением.

Получив задание, старый Софоний отыскал пылившиеся пергамены с поэтическим преданием о князе Игоре, которые запомнились ему своим пафосом, напором и изысканным слогом... Так родилась «Задонщина».

 

9. Метод монаха

 

Софоний писал по сюжету «Слова о полку Игореве». Неясно, правда, почему это очевидное обстоятельство теперь ставится ему как бы в упрек. Величина советской исторической науки академик Б. А. Рыбаков, к примеру, досадует, что в «Задонщине» опущено томительное утреннее ожидание прихода Мамая, приближение Ягайла, вступление в бой засадного полка, а также поединок Пересвета с Челубеем… Хотя сам же констатирует: воспроизведена, скорее, канва Игоревого похода, а не битвы 1380 года. Но так ведь оно и есть!

Монах строго следовал образцу. На «перемонтаж» сюжета он был способен, но не столь оперативно, как того требовало время. Я уверен, что «Задонщина» выполняла еще и функцию послания всей Руси в виде официальной московской информации.

О сроках ее написания можно судить по следующим временным рамкам. После сентябрьской Куликовской битвы русское войско «стояло на костях» – хоронило погибших и поднимало на ноги раненых. И лишь 1 октября 1380 года вернулось в Москву. В этом промежутке, на обратном пути (а когда же еще!), были достигнуты соглашения между князем Владимиром Андреевичем и монастырем относительно создания повести о великом князе Дмитрии Ивановиче и о нем самом, заказчике и соавторе идеи. Софонию на все про все был отпущен месяц. Он свою работу закончил при живом, как уже говорилось, Мамае. Беглый эмир был убит в том же 1380 году. Кажется, в ноябре.

Из-за анонимности автора «Слова» ссылка на источник в лице Бояна сделана Софонием в самом начале повести, весь дальнейший материал переработан в духе «беспрестанно поновляемых» народным творчеством преданий. Так что в смысле корректности обращения с источником тут все в порядке. Более того, забытые страницы и образы прошлого как бы обретали новую жизнь.

Оба произведения написаны в одном ритме и размере, в сравнении хорошо видна не только сходная сюжетная линия, но и общность ключевых фраз и даже отдельных слов. Синхронно выстроенные мною древние тексты «Задонщины» и «Слова» приведены в разделах IV и V. Такой прием известен по Библии: Ветхий и Новый Завет «с параллельными местами».

 

Для того чтобы восстановить процесс написания «Задонщины», я обозначил происхождение каждой ее логической части от «Слова» по принципу: заимствование или же развитие темы какого-нибудь эпизода. Вся «Задонщина» относительно гладко корреспондируется с гениальным образцом, за исключением нескольких моментов, когда пришлось прибегнуть к компьютерному анализу наличия характерных слов и оборотов.

Собственно, оригинальным текст Софония оказался лишь во вступлении и заключительной части, начиная с живописной картины бегства Мамая, да в местах связки эпизодов похода князя Игоря, перепетых применительно к ситуации Куликовской битвы.

Вступление (*1-43) по существу есть то, что сейчас именуется посвящением. В нем представлены герои и предмет воспевания. Автор «Задонщины» так же, как и автор повести о князе Игоре, считает предтечей своего жанра вещего Бояна, хотя ни тот, ни другой буквально следовать ему, лучшему «гудцу» киевскому, не могут, о чем заявляют в самом начале. Боян величал старыми словесами великих князей киевских. Измельчавшие поколения последующих удельных князьков – фигуры скорее для злословия, нежели для славословия. Поэтому задача Софония в запеве: утвердить мысль о том, что победу на Дону и ее героев можно смело ставить в один ряд с героическими делами и былинными подвигами старины, память о которых на Руси осталась лишь в древних преданиях.

С начала повести Софоний своим, отличным от «Слова», наречием «вписывается» в его ритм и тональность. А дальше с собственными, порой оригинальными вариациями идет по канве образца. Вплоть до несколько проблемных заключительных строк…

Система отбора фрагментов «Слова» для «Задонщины» объясняет метод Софония: он писал по предварительному плану. В нем, в частности, были отмечены нужные ему эпизоды для своего сюжетного ряда.

Планы, наброски готовились загодя. Это легенды, что раньше все великие дела вершились экспромтом. Подобные басни рассказывают экскурсоводы у храма Василия Блаженного, который якобы зодчие Барма и Яковлев заложили без всяких проектов, расчертив палкой песок над кремлевским рвом… Все это лишь гиперболизация чуда и божьего промысла, не более.

Софонием для своего сюжета выбраны ключевые сцены «Слова», касающиеся сбора и выступления в поход, морального духа и настроя войск, оценки противника. И, конечно же, самой битвы, ее важности для судеб героев и всей земли Русской. Причитания русских жен по мотивам «Плача Ярославны» придают повести многомерность: на рать смотрит как бы вся страна…

Употребленные, отработанные куски откладывались в памяти Софония, он использует их далее в качестве «строительного материала» более мелкими фрагментами. Поэтому «Слово о полку Игореве» рассыпано по «Задонщине» не только цельными частями, но и строками, иногда даже одной-двумя фразами. Многие сюжеты скомпилированы из различных мест образца.

Как это происходило, хорошо видно из сравнительных текстов. Практически ничего не взято из сновидения Святослава по причине отсутствия подобной коллизии в сюжете. Старался обходить Софоний и все скорбные, не совсем созвучные донской виктории мотивы, что удалось не совсем, ибо все «Слово» буквально ими пронизано.

 

«Задонщина» получилась песенной повестью. Прозой ее сделали добавления, пояснения, справки последующих «соавторов». Очищенная от них, она поется... Поэты-песенники, в отличие от новаторов-экспериментаторов, используют «ходячие» речевые обороты, устойчивые фразеологизмы, знакомые образы. Это легко запоминается, тем более, что та эпоха была допечатной.

Вторая важная особенность – у Софония собственный текст идет в развитии исходных логических посылов «Слова». За пределы его сюжетной структуры он практически не выходит! Просеяв через такое решето весь «валовой сбор» «Задонщины», можно посмотреть на оставшееся зерно. Предположить, каким был архетип, то есть авторский экземпляр.

 

 

10. Библейские сказания

 

Если наряду со строками, взятыми Софонием из «Слова о полку Игореве», выделить заимствования из Святого Писания, то непонятно, о каких еще таких соотношениях «Задонщины» с гипотетическим «Словом о Мамаевом побоище» вел речь А. Шахматов в приведенной ранее цитате. Для такой версии ведь свободного места не остается! А вот «соотношение» с Библией просматривается.

Вступление «Задонщины» (*4-6): «…возвеселим Рускую землю / и возверзем печаль / на восточную страну» по структуре и смыслу напоминает выражение «возврати соседям нашим в недро их поношение» (Пс. 78,12).

Афористичные притчи царя Соломона излагаются в Библии с назидательной целью: «Простым – дать смышленость, юношам – знания и рассудительность» (Прит. 1,4). Храбрость героев «Задонщины» (*91-92) – это «…старым повесть, а молодым память...»

Кстати, о Соломоне. Красивое, но не совсем понятное заимствование из «Слова о полку Игореве» – «за шеломянемъ еси» Софоний перевел как «за Соломоном побывала». И добавил к имени возникшего вдруг библейского персонажа его царский титул. В «Слове» величественное и горестное «О Руская земле, уже за шеломянемъ еси!» означало расставание с родиной. В строках же Софония:

                                                                                                                                      

                                       * 200          Руская земля,

                                          201          то первое еси как за царем

                                          202          за Соломоном побывала

 

смысл оказался непонятным, хотя переводятся они без вариантов: «Русская земля, ты впервые так «еси» – существуешь с тех пор, как за царем Соломоном была»…

                                                          

Если Софоний принял «шеломянь – горизонт» за сына библейского царя Давида, то в каком смысле его имя употребил? Русь прониклась мудростью первых царей и собралась, наконец, с силами? Или вновь, как в старые времена, оказалась под покровительством Соломона? Ведь, кроме проницательности, он был известен своей обороноспособностью. Его отец Давид прославился как сокрушитель Голиафа, а сам Соломон, по неканонической легенде, превзошел в состязании мифического кентавра. Однако, в отличие от отца, не силой и ловкостью, а умом и хитростью. В отместку человек-конь грозился снести с лица земли все царство израильское, а Соломон якобы выстроил редуты и создал гвардию… Возможно, эта история и имелась в виду как извечная коллизия христианства с язычеством конной азиатчины, тем более что литературное «Сказание о царе Соломоне и китоврасе» ходило на Руси одновременно с «Задонщиной» и обе повести стоят рядом в сборниках древнерусской литературы. Китоврас – кентаврос и есть кентавр.

Можно предположить и такое: с седых вершин библейских лет Софоний показывает нам Куликовскую битву как небывалую во всей истории Руси вообще.

Но я думаю, что Софоний сам лишь приблизительно понимал значение этого ритуального обращения к родной земле и, переписывая, целиком доверился автору «Слова».                                                                           

Прослеживается ветхозаветный мотив и в следующем отрывке:

 

                 * 552             У Батыя царя было

                    553             четыреста тысящь окованные рати,

                    554             а воевал всю Рускую землю

                    555             от востока и до запада.

                    556             А казнил бог Рускую

                    557             землю за своя согрешения.

 

В тверской летописи грехи персонифицированы: «все это случилось не из-за татар, а из-за гордости и высокомерия русских князей допустил Бог такое».

Казнь нашествием за прегрешения – мотив чисто библейский. Так по отношению к Иерусалиму поступает Господь: «Я отдаю город сей в руки царя Вавилонского, – и он сожжет его огнем» (Иер. 34,2). Но затем сам блудный Вавилон десница божья не минует, его повергнет Александр Македонский, а за пять лет до рождества Христова библейский Бабилон превратится в руины. Так что исторические аналогии могли под игом подпитывать русский оптимизм.

Далее в «Задонщине» (*574-578): «Уподобилась еси / земля Руская / милому младенцу / у матери своей: / его же мати тешить…» В Библии: «Как отец милует сынов своих…» (Пс. 102,13).

И в других местах кладку между кирпичами «Слова» Софоний также связывает библейским материалом... «Горы трупов под конями», «опора в лютые времена», «на костях», «укрывать голову руками» – чисто ветхозаветная лексика. Как испытание судьбы употребляется библейское выражение «испить чару». Отчаяние татар передается «скрежетанием зубовным» (Пс. 36,12).

Привлечение Библии – весьма характерный прием для древнерусской литературы: даже во вставке переписчиков есть библейский рефрен «уповаю на тебя, Господи». Обильно цитирует псалтырь в своем «Поучении» князь Владимир Мономах. А если говорить точнее, то не цитирует, а внушает с высоты своего положения и по мудрости лет, как следует жить православному по Святому Писанию…

Принято считать, что «Слово о полку Игореве» – произведение сугубо светское. Но кто лучше «света» располагал знанием Библии? И по тексту «Слова» ее россыпи заметны: «рыкаютъ, акы тури» («...как львы» в Писании); «простре горячюю свою лучю» («...руки свои»); «въшуме трава, вежи ся половецкии подвизашася» («восшумела трава, двинулись народы»); «взмути ръки и озеры» («возмутились моря»); «иссуши потокы и болота» («иссушил потоки»); «не честно бо кровь поганую пролиясте» («пролили кровь невинную»)…

 

Раздел II

Предмет реконструкции

 

11. Нашедшийся фрагмент «Слова»

 

События по завершению Куликовской битвы и до прибытия победителей в Москву большинство источников излагает в такой последовательности: всеобщее ликование – стояние «на костях» (погребение павших) – благодарение Богу – похвала ратникам – радость возвращения.

 По такому сценарию построена эта часть в «Летописной повести о побоище на Дону», но стояние, видимо, для усиления темы возмездия происходит в ней «на костях татарских», на месте вражеского стана (16).

Триумф – ритуал, древнее некуда. Оплачивался он большой кровью и множеством жизней, однако за ценой никогда не стояли… После сплошной, из глубины веков тянущейся цепи поражений Куликовская битва – перелом, но никаких фанфар, в отличие от летописи, в «Задонщине» не слышно… А заключительная глава ее настолько не соответствует своим минорным звучанием одержанной победе, что возникают вопросы. Если еще как-то объяснимы заупокойные мотивы, то за какую вину просит прощения «на костях» в конце своего монолога Дмитрий Донской?

 

В «Сказании о Мамаевом побоище» финал сражения воспроизведен как в летописном варианте, так и по «Задонщине» – с ее строки 617 и до конца. И восьмидневное «стояние на костях» – дань погибшим – списано в этом «Сказании» откуда только можно: из источников, нам известных и неизвестных, и развернуто до подробных сцен. Тоже с монологами великого князя. Но нет там никаких слов о прощении. Даже над телом Бренка, а перед ним Донской, действительно, мог испытывать чувство личной вины. Потому что Михаил Бренк накануне битвы был облачен в княжеские доспехи так, чтобы враги приняли его за главнокомандующего. Сам же Дмитрий – свои об этом знали – переоделся простым ратником, дабы любой воин мог полагать, что он, возможно, сражается плечом к плечу с самим великим князем.

Многие исследователи считают все это «демократической» легендой. Я думаю, что это правда, обросшая сентиментальными подробностями. Ушедшие в историю побоища выигрывались или, наоборот, проигрывались до сражения. Возможности оперативного управления – голосом или нарочными – в стихии битвы ничтожны. Иногда подобное удавалось, но известна масса других случаев: приказ неправильно передан, не так понята установка, курьер без вести пропал... Словом, решающее значение имела предварительная отладка боевой машины и раскрутка ее маховика, что русскими было сделано безукоризненно. В остальном – война план покажет...

«Прежнего же коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку и ту одежду на него воздел... и знамя свое черное повелел оруженосцу своему над ним держать. Под тем знаменем и был убит Бренк вместо великого князя… Став же над ним, князь великий прослезился и сказал: «Брат мой возлюбленный, из-за сходства со мною убит ты. Какой же раб так может господину служить, как этот, ради меня на смерть добровольно идущий, воистину древнему Авису подобен, который был в войске Дария Персидского и так же, как ты, поступил» (17).

Вот такая ратная оценка подвига в «Сказании», а не какие-то извинения. Но Софоний вкладывает в уста князя-победителя совершенно другие мотивы:

 

                                      * 633   И рече князь великий

                                         634   Дмитрей Ивановичь:

                                         635   «Братия, бояра и князи,

                                         636   и дети боярские,

                                         637   князи молодые,

                                         638   то вам сужено место

                                         639   меж Доном и Непром,

                                         640   на поле Куликове

                                         641   на речке Непрядве.

                                         642   И положили есте головы своя

                                         643   за землю за Рускую

                                         644   и за веру крестьяньскую.

                                         645   Простите мя, братия,

                                         646   и благословите в сем веце

                                         647   и в будущем.

                                         648   И пойдем, брате, князь

                                         649   Владимер Андреевичь,

                                         650   во свою Залескую землю

                                         651   к славному граду Москве

                                         652   и сядем, брате,

                                         653   на своем княжение,

                                         654   а чести есми, брате, добыли

                                         655   и славного имени».

 

                                         656   Богу нашему слава.

 

Всем известный Олжас Сулейменов резонно предположил, что финальная часть «Задонщины», как и остальные «параллельные места», целиком взята монахом из того же списка «Слова о полку Игореве» (до нас дошел несколько иной текст), с чем трудно не согласиться.

 В «Задонщине» практически все заключение сходится с летописной схемой: радость победы («уже бо по Руской земле простреся веселие и буйство») – поминовение «на костях» – благодарение Богу. Нет лишь похвалы ратникам и чувства гордости за победу у воинов. Потому что такого не было в образце: Игорь там возвращается один, без дружины.

Зато есть в «Задонщине» тема прощения. Потому что имелась она в «Слове», только такое «реабилитационное» завершение там к месту, тем более что летописи свидетельствуют о покаянии Игоря, о поминовении им загубленного войска и молениях о прощении. Эта финальная сцена «Слова» переписана и сохранена Софонием целиком, она лишь персонифицирована именами героев «Задонщины».

С уверенностью можно говорить о том, что у Софония, в отличие от нашего, был исправный список «Слова». В нашем тексте эта оригинальная концовка когда-то потерялась и была заново составлена кем-то из переписчиков с благой целью: закруглить фразой-двумя старинное предание. И он закруглил. Головоломкой, по сей день актуальной...  

 

В приведенном выше отрывке нас меньше интересуют строки *645-647: «Простите меня, братья,/ и благословите в этом веке /и в будущем», которые вошли в церковный, литературный и повседневный обиход с первых лет христианства на Руси. Благословение с прощением одновременно употреблено в Библии, кажется, всего раз – в известном сюжете о золотом тельце, разбитии скрижалей и поражении народа Моисеевого; все это так напоминает горемычный Игорев поход, что могло вполне его и заключать.

А вот все остальные завершающие строки любопытны тем, что имеются в других местах «Слова», вписываются в его ритм и размер, более того, они там повторяются. И, скорее всего, в похожей редакции также были вложены в уста князя Игоря в конце пути, по которому Бог повел его для прозрения.

Предположим, покаянная концовка всего «Слова о полку Игореве» выглядела так (слева – номера похожих строк в «Слове» и Библии): 

  

                         43   И рече Игорь князь

                         44   дружине своей:

                         45   «Братья и дружина!

                         46   Вы, братья, потяты были

                       254   в поле незнаемом,

                       255   среди земли Половецкой.

                       174   На реке на Каяле,

                       175   у Дону великого,

                         58   вы главы свои приложили

                       275   за землю Русскую                 

                       –»–   и за веру христианскую.

  (Исх, 32, 29-32)   Простите меня, братья,

  (Исх, 32, 29-32)   и благословите в этом веке

                       –»–   и в будущем.

                         48   А мы воссядем, братья,

                         49   на своем княжении,

                       101   чести, братья, добудем

                       101   и славного имени».

 

                       769   Богу слава,

                       770   а дружине аминь!

 

Будь эта концовка на своем месте в нашем списке «Слова о полку Игореве», не было бы необходимости ломать копья в поисках ответа на вопрос: мораль сей поэмы какова? Восхваление или обличение? Скорее всего, назидание: опомниться, одуматься, добыть честь и имя во славу всей земли своей… Иной морали в Киевской Руси в ту тяжкую годину не требовалось. Но не она восторжествовала, и Бог наслал кровавую кару монгольскую…

 

12. Презумпция поэзии

 

 «Задонщина» – произведение литературное. Это общепризнано, хотя и с оговорками. Давайте к ней и отнесемся как к литературе, и тогда не останется места для оговорок.

«Сводный текст» Л. Дмитриева в совместной с Д. Лихачевым редакции и названием от Софония «Задонщина» вобрал в себя все ее последующие наслоения. Нужно сказать, полезный для науки и читателя труд. Вместе с тем, он является вершиной искажения оригинала. Приписана в общей сложности четверть всего. Четверть бочки – деготь… От всяких соавторов… Насчет дегтя я извиняюсь, но все добавления абсолютно ничего ни уму, ни сердцу не дают. Почти все они вторичны, информации там нуль, она либо из иных источников, либо не соответствует действительности. А повесть испорчена, стала, выражаясь неологизмом, нечитабельной: из-под нагромождений не то что автора Софония не видно, – жанр и сюжетную линию уловить трудно. Представляю, если бы такую галиматью показали князю Владимиру Андреевичу, который на этот проект деньги выложил...

Когда составители «Сводного текста» свою работу отредактировали, то в комментариях, переложив, кстати, всю ответственность на Софония, с досадой отметили: «Как произведение подражательное «Задонщина» отличается пестротой стиля: поэтические части памятника тесно переплетаются с частями, носящими ярко выраженный прозаический, иногда даже деловой характер… В памятнике много повторений нестилистического характера. Все это создает своеобразную бессюжетность произведения, стилистическую и логическую неравномерность, непоследовательность» (18).

Я бы под этим не подписался ни за что. Ясно ведь, что каждый редактор переиздания становился соавтором. Именно это разрушает поэтику, вносит массу ненужного для художественного прочтения плеоназма. Я уже говорил, что расчистка текста и читаемый перевод были для меня главным мотивом всего этого занятия.

Следовало бы, наконец, поступить разумно и радикально. Всякий обнаруженный антиквариат проходит реставрацию или обработку, даже золото. Обновляют лики святых на иконах, частенько удаляя при этом позднейшую мазню. А тут, понимаете ли, пылинки жалко… Но то наросты на живом теле!

Надо просеять все по принципу презумпции поэзии. Зачем этой изящной даме столько серой прозы, не к лицу ей такие наряды. Поэты не сражают вас наповал убийственными цифрами, они сами их по натуре своей не воспринимают, это не их стихия. У них – образы-эмоции, ими они воздействуют на публику, притом весьма результативно. У них если войско идет – то землю сотрясает, а если в строй встало – то как сосновый бор… Поэзии чужда статистика и всякая прочая, сорная для краски мелочь. Минимум ее необходим для крепежа сюжета, но – поэты это хорошо знают – лишние гвозди конструкцию разрушают…

При расчистке «Задонщины», вопреки утвердившемуся мнению, я исходил из того, что Софоний – поэт. Книжник с осязанием слова, ритма и образа. И с чувством меры: не позволил бы он себе столько всякой всячины в тексте… Насколько реализовано его дарование в повести – судить при отсутствии других сочинений сложно. Но строки:

 

                          * 204   белозерские ястреби рвахуся

                                      205   от златых колодиц 

                                      206   ис камена града Москвы

                                      207   обриваху шевковыя опутины,

                                      208   возвиваючися под синия небеса,

                                      209   звонечи злачеными колоколы

                                      210   на быстром Дону,

 

или такие, к примеру:

 

                               * 438   а в трупи человечье

                                       439   борзи кони не могут скочити,

                                       440   а в крови по колено бродят,

 

есть поэзия. Поэзия Софония, которую переписчики подновляли заурядной местами мазней.

Можно оценить и метафоричность языка. Коротко и ясно перед битвой Дмитрий Донской говорит «командному составу»: теперь ваша судьба – в ваших руках.

 

                                      * 448   «Братия бояра и воеводы

                                        449   и дети боярьские,                      

                                        450   то ти ваши московские

                                        451   слаткие меды и великие места.

                                        452   Туто добудьте себе места

                                        453   и своим женам».

 

 Умение Софония строить, развивать и поддерживать сюжетную линию видно по таким частям его повести, как бегство Мамая, или в сцене проявления земной материнской жалости к сынам своим русским...

 Так что изволим относиться к нему как к профессионалу, без скидки на разницу в веках...

 

13. Технология искажений

 

В общей сложности из «Сводного текста» мною изъято двадцать семь купюр, или 154 строки… 

Особняком здесь стоит ремарка более позднего переписчика: «Аз же помяну резанца Софония» (*33.01). «Помяну» означает не упокойный молебен, а устное либо письменное касательство прошлого, его пересказ, цитирование или воспроизведение, что прекрасно иллюстрирует поговорка «Не все сказывай, что поминается». О своем намерении списать поэтическую похвалу Донскому и Храброму копиист заявляет в предисловии «от сотворения мира» (строки *0.01-0.45), которое также можно спокойно удалять при реконструкции. Его позднейшее происхождение установлено методом палеографии, хотя тут и без науки все ясно. В «Слове» такого «запева» тоже нет, нам это важно для подтверждения вывода о том, что Софоний с самого начала и до конца от образца далеко не уходил. Он писал по свежим следам, выполняя срочный заказ княжеского двора под бдением Сергия Радонежского, и не очень «растекался мыслию по древу».

Остальные включения анонимны: одни имитируют авторский стиль, другие выглядят чужеродно. Но большинство всех позднейших наслоений выдается в хрестоматиях за оригинал…

 

Разнородные по спискам дополнения из церковного календаря и святцев (*39.01-39.04, 47.01-47.02, 52.01-52.02, 219.01-219.02, 221.01-221.02, 298.01-298.03, 394.01-394.02, 415.01- 415.04, 455.01-455.10) подтверждают, что тексты могли использоваться для публичных богослужений. Перечень остальных приписок к повести читать так же неинтересно, как и повесть вместе с ними. Обилие уточнений или просто повторов (*32.01-32.07, 111.01-111.04, 184.01-184.04, 287.01-287.04, 475.01-475.04, 530.01-530.03, 582.01-582.04); детализация задним числом, порой неточно, невпопад (*81.01-81.08, 87.01-87.08, 162.01-162.04, 236.01-236.15, 422.01- 422.04) портит все окончательно.

 

Софоний писал для современников, в недобросовестности его бы тут же уличили. Следовательно, все недостоверные сведения оказались в его сочинении после: слава прирастает легендами, новые поколения их принимают как должное. А Софонию цифры были ни к чему, он не отчет о битве составлял, а искренне воспевал победу и героев в заданном ключе. И старался оправдать доверие. По этой части в меру возможностей ему от души затем «помогал» каждый переписчик. Полученным в итоге сумбуром побоища объясняется бессюжетность всего произведения: ведь именно сражение как дело чести, доблести и геройства – главная часть эпосов, былин и сказаний. А она испорчена на нет…

У древних авторов описание боевых действий состоит из калейдоскопа эпизодов – устный жанр не имеет возможности панорамного отображения батальных сцен. Гомеровская «Илиада», к примеру, передает напряжение поочередным описанием цепочки поединков: вначале, скажем, великан Аякс Теламонид крушит соперника, затем на виду оказывается другая пара… «Слово», а за ним и Софоний идут в этом отношении дальше, они используют приемы из арсенала современного нам искусства. Что, например, к постановке «Задонщины» могла бы добавить нынешняя режиссура? Я думаю, ничего существенного.

…Перед нами кровавое ристалище, горы трупов и реки крови. Над полем брани кружится воронье. Мы слышим лязг металла, треск щитов и крики раненых. Полководцы указывают направление удара. В далекой Москве жены ратников плачут, сердцем чуют… В решающий момент, словно в наших героических фильмах, вихрем несется конница с шашками наголо…

 

Нужно же нам, в конце концов, понимать, что писал человек с царем в голове! Что к холсту дилетантов не подпускали. Что была комиссионная приемка заказа... Затем, конечно, все пошло по рукам переписчиков и переводчиков… А иначе пропало бы совсем: пергамены тленны, в отличие от глиняных горшков. Не говоря уже о золоте, хотя намного дороже они этого благородного металла.

Наше, как говорится, святое дело – рассмотреть: что же это такое было в своем первозданном виде?

 

Самое серьезное искажение авторского текста при многочисленных переписках и корректуре – разрушение логической нити сюжета. У Софония Куликовская битва выписана в такой последовательности.

Завязка: отечество в опасности – сборы и выступление в поход – ожидание битвы – начало сражения – весть по миру о неслыханной рати. (Я думаю, всем понятно, что «мир» здесь – Евразия).

Кульминация: потери большого полка и принявшего главный удар левого фланга (с белозерской ратью впереди, отчего северяне-белозерцы тут персональные фигуранты) – недобрая весть по земле Русской и плач вселенский – выступление засадного полка.

Развязка: перелом в битве – весть по миру о победе русских на рати.

Эта стройная конструкция обрушена в двух местах.

В самом начале сражения – неожиданным для читателя эпизодом о костях татарских и досрочными фанфарами в честь победы русских… Изложенным столь радостно, легко и непринужденно в завязке повести, что действительно встает вопрос: к чему тогда все повторные страсти, горести и скорбное возвращение победителей.

А далее картина смазывается невыразительным переводом места о «зла тошных временах». «Задонщина», более современная по лексике, нежели «Слово», тем не менее, издается, изучается и живет в «переложении на современное наречие». В переложениях же множество изъянов, в том числе потеря логики повествования и его кульминации. В итоге, остросюжетная и драматическая повесть-лента монотонно прокручивается зрителю как бы третьей по счету вариацией.

 

14. Кости татарские

 

Давно, еще при переводе «Слова о полку Игореве» я предположил, что в его оригинале строка с костями выглядела так:

                     

                                      256   Чръна земля подъ копыты

                                      257   костьми бела посеяна,

                                      258   а кровию польяна.

 

До нас же дошел вариант «Слова» с опиской: черная земля под копытами «костьми была посеяна». Я доказывал, а у меня спрашивали: суть ли это важно? Я тогда не знал...

Троп «кости белы» как главный итог всех больших и малых войн, постоянно полыхающих на земле, в славянских языках печально знаменит. А подобные краткие прилагательные, не склоняемые в устойчивых оборотах, известны поныне: «средь бела дня».

Софоний располагал (мы уже это обстоятельство упоминали) исправным списком поэмы с «костьми бела» и ставит их в свой текст. Вслед за ними он берет из «Слова» весьма удачный для «раскручивания» сюжета прием – князь только лишь вступает в золотое стремя, а мифический Див уже сообщает эту новость всем: велит послушать землям незнаемым по Волге и Поморию, Посулию и Сурожу, Корсуню и даже не до конца идентифицированному нами тмутороканскому болвану. Но летит по землям, заметим, не победная реляция и даже не донесение с поля боя, а весть: быть сражению! Художественный прием вызывает чувство ожидания читателя и должное напряжение: грядет не стычка в степи, а «мировая» битва.           

У Софония сообщение летит уже не в какую-то Тмуторокань, а к самому Царьграду «на похвалу». «Похвала» употреблена для той же эпической оценки события – как славная весть о битве, по размаху и значению неслыханной... «Хвала» и «слава» тут перекликаются, в древнеславянском они взаимозаменяемы: «слава Богу – хвала Богу», «хвалословие – славословие»…

Кто-то из очередных копиистов подверг оба эти фрагмента правке по идеологическим соображениям. Из предыдущих строк явствовало, что русские копья ударили о доспехи татарские. А поля устлали «кости белые».

В дошедшем до нас варианте «Слова о полку Игореве» превращение идиомы «костьми бела» в заурядную прозу «костьми была» состоялось чисто механически, вкравшейся ошибкой переписчика. В «Задонщине» же замена «белых костей» на кости поганые, «татарские», произошла сознательно. Средневековый расист не был поэтом, все сделано (дописки выделены курсивом) крайне неловко, неуклюже:  

                                        

                    * 270   Черна земля под копыты,

                       271   (а) костми (татарскими поля) насеяша,

                       272   а кровью (их земля) пролита (бысть).

 

Тут то земля, то поля в каждой строке вписаны «бысть», но, главное, кости посеяны татарские. А посеченными, как явствует из дальнейшего развития событий, оказались «князи руские, бояры и воеводы». «Соавтору» пришлось срочно выбраться из им же созданной ситуации, и он на ходу вносит коррективы:

                  

                                   * 278   Кликнуло Диво в Руской земли,

                                      279   велит послушати грозъным землям.    

                                      280   Шибла слава

                                      281   к Железным Вратам,

                                      282   и к Ворнавичом,

                                      283   к Риму,                                     

                                      284   и к Кафе по морю,                       

                                      285   и к Торнаву,                                                                   

                                      286   и оттоле ко Царюграду

                                      287   на похвалу.

                                287.01   (руским князем: Русь великая

                                287.02   одолеша рать татарскую).

  

Вот так, вместо красивого эпизода об облетевшей мир вести мы получили нелепый сюжетный поворот: финал едва развернувшейся битвы.

 

15. По землям, по хрестоматиям…

 

А почему, собственно, Софоний считает эту весть достойной всеобщего внимания? Безусловно, любой рассказ строится на определенной коллизии, иначе никто его читать не будет. Но сюжет не может апеллировать к планетарным категориям безосновательно.

 Подвиг Дмитрия Донского стоит в истории особняком: он всей ратью русской ступил на землю татаро-монголов. Это, действительно, будоражило мир новым раскладом сложившегося веками соотношения сил. Поход во вражеский стан, пожалуй, единственное, что сюжетно роднит битвы «Задонщины» и «Слова», хотя тут абсолютно разные масштабы, цели и результаты.

Куликово поле русской славы – чужая земля… Не укладывается как-то: центр России, Тульская область... А для русских жен это был заграничный поход их мужей:

 

                                      * 399   «Москва, Москва, быстрая река,

                                         400    чему еси залелеяла

                                         401    мужей наших на нась

                                         402   в землю Половецкую».

 

Лишь в 1641 году этот кусок Дикого поля – «жеребей пуст Буйцы, Куликово поле тож, на речке на Непрядве» – по «ввозной грамоте» был закреплен за братьями Агеевыми (19).

 

*   *   *

В изучении евразийской истории наука прошла длительный путь от проблем отдельных народов, стран и регионов до постижения глобальной взаимозависимости происходящего. Суперконтинент пребывал в состоянии непрерывного движения, ставшего мотором всеобщего прогресса. Территория Евразии хранит следы множества культур. Философией цивилизованности сегодня нужно считать освоение и осмысление многослойной исторической памяти пространства.

Наследство советской славистики в этом плане удивительно: как можно было насадить в интернациональной евразийской стране столь одиозные стереотипы? Но еще удивительнее – как всё это в эпоху сокрушения «совковой» апологетики перекочевало в наши постсоветские времена целым и невредимым. И в русле прежних традиций даже диалектически развивается.

Купил в Москве школьную хрестоматию древнерусской литературы. Год издания – 2003-й. Пособие оказалось не только сборником, как обычно, текстов, но и наставлением юному читателю. Есть даже раздел «Сочинения по «Слову». Методически – ничего предосудительного, «шпаргалочные» трафареты. Но то, что предлагают школьнику в плане содержательном…

Слово» – событие древнерусской и мировой литературы. В нем море поэзии, гражданственности и глубины ума. Пророком оказался безымянный автор (у нас кое-кто в ребусах Нострадамуса колупается) – ушла вместе со «славой» тех удельных князей из исторической арены Киевская Русь навсегда. По тревоге предчувствия и крику души «Слово» есть и будет непревзойденным образцом выражения авторского патриотизма, боли за родину, нашу прародину – Киевскую Русь. Патриотизма, высокое парение которого приземлено: обрезаны крылья в прокрустовом ложе упрощенного толкования.

В «Слове» безымянный автор демонстративно выставляет «на люди» типичное действующее лицо и одновременно типичную жертву губительных для Руси крамол и усобиц – князя Игоря, чем, собственно, его герой вызывает у нас искреннюю и сочувственную симпатию. Об этом я писал в своих книгах ранее, но кое-кто усмотрел в этом подкоп под ту достославную эпоху.

Мне князь Игорь дорог как лелеянная безвестным автором надежда, в которой он попытался увидеть проблеск русской будущности через покаяние людей такого ранга: влиятельных, но надменных, доблестных, но честолюбивых, готовых на подвиг и на безрассудство. На них земля Русская держится, от них же погибает… По этой причине ни логику автора при создании образа Игоря, ни сам образ никто толком объяснить не может, мечущийся князь остался и в повести, и в оценках непостижимо разноликим. Мое понимание есть цельное, через авторскую идею облагораживание героя, а не подрыв его авторитета. Их, подрывов этих, хватает без меня, достаточно назвать того же Б. Рыбакова. Маститый ученый считал князя Игоря дилетантом в ратном деле и корыстолюбцем, имя которого с понятием «патриот» и близко ставить нельзя… Это мнение я привожу еще и как антитезу Лихачеву: не так уж непоколебима его позиция, если люди столь высокого полета категорически возражают. Но от характеристики Б. Рыбакова дистанцируюсь. Игорь вобрал в себя беды и горести всей Руси, не он один за них в ответе. Но кается он, и в этом-то смысл повести: на Игоря вся Русь смотреть должна! Не скупясь на эмоции и сопереживая, автор рассказывает о нем гражданам-современникам все как есть, предлагая сделать выводы самим... Получилось, что и нам тоже…

Каковы же выводы в начале третьего тысячелетия? Хрестоматия (она ничем не отличается от всей остальной литературы по этой тематике, и я цитирую ее лишь как свежее издание) концентрирует внимание школьников на целях похода в Степь, на авторской позиции «одобрения стремления Игоря к свободе»!.. Я, грешным делом, подумал, что здесь подразумевалось бегство князя из половецкого плена... Но нет, это о самом замысле набега в соседние земли.

Да, князь Игорь – борец за свободу, но только лишь в концепции академика Д. Лихачева, за уши притянутой к сюжету. Мы с вами ее проходили, но теперь уже не школьники и в состоянии без посторонней помощи понять все со слов самого князя Игоря в авторском контексте.

 

                                      51   Спалъ князю умь похоти,

                                      52   и жалость ему

                                      53   знамение заступи

                                      54   искусити Дону великаго.

                                      55   «Хощу бо, – рече, – копие приломити

                                      56   конець поля Половецкаго,

                                      57   съ вами, русици,

                                      58   хощу главу свою приложити,

                                      59   а любо испити

                                      60   шеломомь Дону».

 

То есть речь идет конкретно о княжеской похоти: сходить в чужие земли, несмотря на недоброе знамение. «Как, – спрашивает далее автор «Слова», – воспел бы такой поход Боян, трубадур славы князей киевских?» Вот так:

                  

                                      71   «Не буря соколы занесе

                                      72   чрезъ поля широкая –

                                      73   галици стады бежать

                                      74   къ Дону великому».

 

Или так:

 

                                       75   Чи ли въспети было,

                                       76   вещей Бояне, Велесовь внуче:

                                       77   «Комони ржуть за Сулою –

                                       78   звенить слава въ Кыеве;

                                       79   трубы трубять въ Новеграде –

                                       80   стоять стязи въ Путивле!»

 

В первом случае Боян говорит о том, что полки Игоря – не его тема, не того полета соколы... Во втором – о тщеславном замысле всего предприятия.  

Патриоты именно в этой цитате слышат общерусское аллилуйя «безумству храбрых», не считаясь с тем, что Боян – фигура чисто аллегорическая и привлечена автором для того, чтобы читатель мог заглянуть наперед. Узнать цену этому залихватскому звону, поднятому до самого Киева: Боян ведь знает, что все обернется крахом...

Как только не перекручивается ясный смысл этого эпизода, чтобы выжать из него хоть каплю русской славы. Но нет ее, не о том тут даже и речь идет. Дальнейший текст также никаких доблестей Игорю не приписывает, наоборот... Хотя там есть всякие суждения и эмоции, но они касаются лишь оценки и катастрофических последствий набега новгород-северского князя для всей Руси.

Хрестоматия вовлекает школьника и в рассуждения на тему богатой военной добычи Игоря. Целомудренно опустив сцену умыкания «нашими» красных девок половецких, составители не гнушаются перечислением захваченного добра: покрывал, накидок и другого скарба – князь ведь вначале стойбище кочевников пограбил и потом лишь в плену оказался. Домашняя утварь и декоративные реликвии рода – стяг, хоругвь, челка (бунчук), символическое серебряное древко (таким не воюют) – это и есть вся та слава, которая трофеем досталась Игорю. Далее – бесславие и «седло кощиево»... Реализм этой великолепной натуралистической разбойной картины сомнений не вызывает, но автором она затем же и осуждается: «нечестно кровь поганую пролили»…

Нечестно – потому что тут (как и немногим ранее при резне полком Игоря русского города Глебова) имели место не вынужденные боевые действия, а налет с ответными последствиями. Войны с половцами, как и княжеские крамолы, автор также называет «усобица княземъ на поганыя», то есть войнами меж собою. Князь Игорь ведь тоже вторгся, хоть и в земли приграничного половецкого рода, но во владения великого хана, своего свата. Я уверен, что не без его ведома, многие исследователи говорят о весьма сложном симбиозе русско-половецких отношений в тот период. Не могли две цивилизации жить по понятиям хрестоматий, которые неизвестно к чему клонят, геройски толкуя эту сцену. Неужели больше не на чем объяснить детям истинное понятие воинской доблести? К тому же, детям многонациональной, этнически полуазиатской страны.

Речь идет не о том, чтобы извинительно писать собственную историю. Нашу с вами древнерусскую историю. «Задонщина», к примеру, насквозь пропитана русским духом, патриотизмом и подлинной борьбой за свободу, но к толкованию ее смысла вопросов ни у кого нет... Так что речь, извините, о другом: как, что и зачем прославлять.

Чувство меры и такта в исторической науке – вещь принципиальная: можно ведь любую проблему так заострить... На материале «Слова» это и произошло, что привело к  извращению авторского замысла... И если президент России Владимир Путин дарит «Слово о полку Игореве» главам государств на киевском саммите, то ближнее зарубежье должно хотя бы знать, как этот памятник истолковывается. Тем паче, что в многочисленных заграничных русских школах и на уроках этого языка в национальных школах, в Казахстане, в частности, используются лишь российские хрестоматии.

Прошедший по ним полный курс русской словесности, Олжас Сулейменов в 1975 году буквально взорвал общественное мнение тогдашней страны талантливой книгой «АЗ и Я», в которой рассматривал «Слово о полку Игореве» в контексте истории обоих представленных там народов. Это был прорыв в славистике и тюркологии, во взгляде на историческую эпоху и призыв к переосмыслению стереотипов. Авторская позиция глубоко нравственна в отношении самого произведения и заключалась в углублении понимания истинной ценности этого достояния.

…Костры не пылали, но книга, изданная в Казахстане стотысячным тиражом, тихо и бесследно пропала. Общественному мнению оставалась лишь цитата из труда академика Лихачева с символическим названием «Слово о полку Игореве» и культура его времени» (20). «В данном издании моей книги, – сообщается в ней, – ...исключены полемические главы, как потерявшие в настоящее время свой интерес для широкого читателя (исключены главы, где я полемизирую с А. Зиминым и писателем О. Сулейменовым)».

Все понятно – долой не только с глаз, но и с памяти… Вот и вся многослойность этой памяти, и вся «культура того времени»…

Россия и Казахстан – эти две страны уникальны олицетворением прошлой и настоящей Евразии в натуре: остальные – либо Европа, либо Азия в этой самой Евразии. Территория этих стран (плюс азиатская Монголия на юго-востоке да европейская Украина на юго-западе) и есть та арена, где развертывалось грандиозное действие с участием кочевой и земледельческой цивилизации в сложнейшей диалектике единства и борьбы противоположностей. Великие литовские князья уже включаются в персоналии русской истории (21), но евразийской самоидентификации почти не ощущается. Скорее, наоборот, полемика российской академической науки с Олжасом Сулейменовым обозначила всю принципиальность стояния каждого на своем континенте, что и вписано в хрестоматиях для новых поколений. 

Ныне Олжас Сулейменов – признанная величина мировой тюркологии. Дома его изыскания на ниве словесности подвергли остракизму. Вместе с нашумевшей книгой «АЗ и Я».

Если российская наука действительно считает, что обсуждение подобных проблем потеряло актуальность, что все уже переварено и… с плеч долой, она рискует упустить инициативу.

Почему стереотипы в многонациональной стране неистребимы? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, – все это из сталинских времен. Но не совсем по пословице: вождь интеллектом оказался на порядок выше. Он умел по достоинству оценить другую нацию. В таких случаях за этим следует взаимность, но некоторые российские слависты (они потом будут ведущими) скромно потупили взоры: «Да, мы такие!..»

 

В суверенном Казахстане устоявшихся стереотипов нет, они пока только предлагаются… В нерегулируемом вале новой учебной литературы ориентироваться весьма сложно, но некоторые тенденции в подходах к проблематике сложного и противоречивого развития кочевой и земледельческой цивилизации определились. Через спрямление тысячелетней истории независимого государства до той же «святой простоты», что и в России, только наоборот. Тотальное господство монголов – прогрессивный процесс (ассимиляция и интеграция, единое экономическое пространство, новые города степняков, возобновление караванного пути для торговли, «прекращение на территории Казахстана войн и усобиц»). Континентальная поступь земледелия – регресс (ломка национальных укладов, колониальные города на пастбищах, железные пути для вывоза богатств, непрерывные освободительные войны).

 

...Дети умнеют феноменально. А учебники гуманитарного цикла все равно долго не живут.

 

 

16. Анонимный издатель и редактор

 

Литературоведы и историки отмечают недостаточный авторский акцент «Задонщины» на вступление в битву засадного полка, хотя этот воинский маневр разглядеть все же можно: полк выводит герой повести князь Владимир Андреевич. «Нюкнул», понукал вступить в бой он самого Дмитрия Михайловича Боброка Волынского, опытного стратега, руководившего накануне общим построением войска... Летописи подают этот эпизод, кажется, точнее: клич «Время приспело!» там издает не штатский начальник полка, а как раз воевода-профессионал Боброк Волынский. В «Задонщине» же мы видим авторское воплощение воли заказчика Владимира Андреевича относительно своей «позы» в центре полотна.

Ученых в этом отрывке более занимал описанный здесь полк правой руки, тогда как засада стояла за левым флангом… В итоге выяснилось, что следующие после клича строки:

 

                                      *422.01       с правые рукы

                                        422.02       на поганаго Мамая                            

                                        422.03       с своим князем Волыньскым

                                        422.04       70-ю тысящами

 

вписаны сюда кем-то позже.

В «Задонщине» засадный полк по имени не называется. Секретный козырь русских обеспечил успех на поле Куликовом, и об этом тогда знали все: «спецзадача» полка была общеизвестной.

Время стирает из памяти не только подробности, но и ключевые факты. Чем древнее текст, тем обильнее примечания и комментарии, мешающие художественному восприятию. Оглавление структурных частей повести, наоборот, чтение облегчает, я такой прием для своего перевода использовал. Выделил отдельным заголовком и этот восьмой раздел «Выступление засадного полка и объединение войска».

Его появление на поле битвы читателю, действительно, легче миновать, чем уловить, – рать как бы продолжается калейдоскопом событий в том самом архаическом стиле устных гомеровских поэм, и кто там в очередной кадр попадает... Вместо кульминации эпизод превратился в бессмысленное перемалывание повторов.

…Можно предположить, что Владимир Андреевич, которого история в роли соавтора проекта «Задонщины» пока не видит, действовал по вполне здравому принципу: «Кто платит деньги…» А платил он: финансировал затраты на пергамены и прочие материалы, делал подарочные копии, дорогие доски обложек, выдавал гонорары и вознаграждения… И героем запечатлеваемой рати был он. Потому сюжет им предложен четкий: до появления засадного полка Куликовская рать держит оборону. Настоящее дело начинается после объединения сил, по личной команде Владимира Андреевича, конечно же. Лишь теперь, со сводными полками, битва становится батальной. Хотя почти все так и было, но… Коренной перелом излагается как бы вторым, решающим теперь сражением: снова «военный совет», снова призыв одолеть врага, снова наступление… На этот раз окончательное… 

Я считаю, что этот довольно последовательный сюжет «поплыл» по вине переводчиков, в оригинале повести все его моменты выражены отчетливее. Софоний выступление засады из общей цепи событий выделяет. И делает это классическими литературными приемами.

Во-первых, полк откликается и скачет в бой как бы в ответ на призыв русских жен, ставших в одночасье вдовами: отомстить за мужей, павших в передних полках. Во-вторых, об этом извещает сам появившийся князь Владимир Андреевич. Оказавшись на поле брани с полудня, он говорит князю Дмитрию Донскому, с рассвета на рати стоящему: мы объединились и победим! Но… Переведены эти места, повторяю, буквально, а поэтому неточно в смысловом и даже словесном значении…

Вернемся к строкам *418-420: «И нюкнув князь / Владимер Андреевичь гораздо / и скакаше по рати…», которыми начинается кульминационный момент.

Со значением каждого отдельного слова трудностей вроде бы нет: «нукать», по В. Далю (22), есть всякое понуждение или ободрение с покриком: «Ну!» Каждый из нас сам употреблял его не однажды. В кавалерийском кличе оно означает «Вперед!», и в таком смысле здесь присутствует. К командному кличу синтаксически относится «гораздо», но переводчики, игнорируя грамматику, перенесли его в другую часть предложения как обстоятельство образа действия, в данном случае образа скачки засады по рати. Или вообще это действие обособили, как ученый-филолог В. Ф. Ржига: «Ловко скакал он в бою с погаными, золотым шлемом посвечивая» (23).

В таких вот «мелочах» пропадают авторские акценты. Князь Владимир Андреевич, упоминавшийся по тексту неизменно рядом с великим князем Дмитрием Донским, с начала битвы из сюжета выпадает. А появляется в кульминационный момент, «нюкнув гораздо», а не «гораздо скакал». «Гораздый», кроме великого множества значений, употребляется в смысле: дельный, ладный, подходящий, уместный... И суть предложения, которым начинается ключевой эпизод битвы, в том, что команда подана вовремя, вступление в битву засадного полка происходит сразу же и решительно.

Что князь предпринимает дальше? «И восхвалит брата своего, великого князя Дмитрея Ивановича: «Брате Дмитрей Ивановичь, ты еси у зла тошна времени железное забрало. Не оставай, князь великый, с своими великими полкы, не потакай крамолником» (24).

В переводе Л. Дмитриева: «И воздал похвалу он брату своему, великому князю Дмитрию Ивановичу: «Брат Дмитрий Иванович, в злое время горькое ты нам крепкий щит. Не уступай, князь великий, со своими великими полками, не потакай крамольникам» (25).

В переводе В. Ржиги: «И восхваляет он брата своего, князя Дмитрия Ивановича: «Брат, князь Дмитрий Иванович, ты в злое, тяжелое время железная оборона. Не уставай, князь великий, со своими великими полками, не потакай лихим крамольникам» (26).

Оба перевода содержат нейтральные, без эмоций и не совсем уместные советы и указания великому князю.

…Владимир Андреевич вступает в бой после томительного ожидания в лесу. После безучастного созерцания и крайнего нервного напряжения от кровавого зрелища, где, возможно, погибает сам князь-сюзерен, за жизнь которого он в ответе. Известна перепалка Владимира Андреевича с Боброком Волынским по поводу выбора времени удара. Князь рвется в бой, а хладнокровный воевода буквально держит его коня за узду, хотя сам за Дмитрия Донского тоже в персональном ответе, к тому же он его шурин. Наконец, резерв оказывается в гуще событий, и похвала «свежего» Владимира Андреевича в этот момент изнемогающему Дмитрию выглядит прямо-таки в ковбойском духе насчет своего парня… Да, собственно, никакой там особой похвалы – по тексту рассыпано немало других, весьма лестных комплиментов. Поэтому и не ощущается всего драматизма ситуации.    

Я уже говорил об идентичности значений «хвала-слава». Не думаю, что явившийся на поле брани Владимир Андреевич стал хвалить за службу главнокомандующего, стоящего по колени в крови. Там уместнее были слова по существу: слава тебе, князь, ты вынес главную тяжесть удара…

«Златошные времена» по аналогии с «вешними», «вчерашними» воспринимаются как песенные «золотые деньки». Но находятся в самом драматичном месте побоища: при вступлении засадного полка. И употреблены Софонием раздельно: «зла тошные» – какие-то горемычные времена.

Кроме значений из вышеприведенных переводов Дмитриева и Ржиги, они имеют еще и религиозный смысловой прецедент: время нечисти, бесовское; не случайно Мамай в летописях – воплощение дьявола. Этой нечистой силе, до выступления резерва, князь противостоял как бы один на один. «Теперь же, – говорят подоспевшие воины, – мы будем сражаться вместе всеми своими великими полками». Великие полки – это сводные силы. Так они названы в повести всего один раз – именно в этом эпизоде, после соединения:

                                       

                                   **425   и славит брата своего,

                                       426   великого князя

                                       427   Дмитрия Ивановича:

                                       428   «Брат, Дмитрий Иванович,

                                       429   ты выстоял в тяжкий час

                                       430   железной преградой нечестивым!

                                       431   Наступай теперь, великий князь,

                                       432   со своими сводными полками,

                                       433   не давай пощады крамольникам...

 (** Цифра с двумя значками  – номера строк перевода реконструированного текста «Задонщины» из раздела ІІІ книги второй.)

 

Вот здесь, а не в упоминавшихся неуклюжих приписках, видна рука мастера. Именно к этому решающему и монументальному эпизоду Софонием умело подметана вся религиозная подкладка повести. Заканчивается он той самой жуткой картиной про кровь по колено и горы трупов, которые резвый конь не перескочит, и призывом:

 

                               **441   Уже ведь, брат,

                                       442   страшно видеть

                                       443   кровь христианскую.

                                       444   Наступай теперь, князь великий,

                                       445   вместе с боярами.

 

В чем тонкость? В том, что нет тут того незатейливого, даже примитивного лубочного духа, которым «пахнут» все позднейшие церковные вставки. Затем, в силу монгольского равнодушия к внутреннему миру своих данников и веротерпимости православия, религия в сражении была лишь отличительным признаком сражавшихся, а не яблоком смертного раздора. Отождествление христианства с русским духом есть основная идеологическая задача церкви, и после Куликова поля такая философия исходила, прежде всего, из Радонежа.

 

В монастырях творилась литература всех жанров. В их «типографиях» изданы практически все дошедшие до нас письменные памятники. Достаточно вспомнить хотя бы историю ярославского списка «Слова о полку Игореве», обнаруженного в монастырском собрании, своеобразном альманахе весьма разноплановых сочинений. И сугубо светское произведение «Задонщина», и сугубо церковное, куликовского цикла «Сказание о Мамаевом побоище» родом из монастырских недр.

 

 

17. Светская проза в монастыре

 

Многие вставки церковного характера шиты в «Задонщине» белыми нитками, и мирятся с ними потому, что известен монашеский сан автора. Но не только: монастырь непременно отождествляется с миссионерским характером своих сочинений, а их жанр – с молитвословом. Даже вне церковных стен все якобы писалось под их влиянием.

Комментируя «Сказание о Мамаевом побоище», где ни событие – то знамение, где ни действие – то моление, Л. Дмитриев предупреждает, что современного «читателя не должны удивлять многочисленные молитвы великого князя, которыми так насыщено «Сказание»… Это литературный этикет того времени» (27). Причем, как указывается в предисловии академика Д. Лихачева к томику повестей древней Руси, «это литературный и фольклорный этикет» (28). Следовательно, пропитывает всю древнерусскую литературу: и художественную, и документальную, и религиозную, и даже необъятный космос народного творчества (четверть которого из-за «этикета» непечатная).

Такая точка зрения оправдывает и освящает, даже требует наличия в «Задонщине» множества тех самых церковных наслоений как обязательных атрибутов. Поскольку, не считаясь с «этикетом», я весь текст полностью от них очистил, то должен мотивировать возможность сочинительства без таких условностей… В том числе и монахом Софонием в своей келье.

Что понимается под «литературным этикетом», – известно. Совокупность правил воспевания событий и героев точнее было бы именовать литературной традицией. Этикет – норма поведения живых, а «Сказание» нисходит к событиям полувековой давности. Подобного «этикета» по отношению к историческим фигурам прошлого нет, например, в «Повести временных лет» монаха Нестора, летописца Печерской лавры. Рассказ о персоналиях киевской истории как языческих, так и современных христианских времен у него построен естественно и не прерывается постоянными поминаниями бога всуе. Следовательно, не только этикета, но и традиции, как таковой, нет: Нестор – все же основоположник жанра.

Древнерусская литература наукой препарирована скрупулезно, ею выявлены тенденции и частности, в том числе и этикет авторов по отношению к литературным героям, в чем задача науки, собственно, и состоит. Но частности – это лишь проявления целого, и, собранные воедино, они опять-таки составляют общую картину.

Ее, картину эту, обрисовал Александр Сергеевич Пушкин, а я процитировал его в самом первом абзаце этого сочинения. Если кто-то на другого пророка в нашем отечестве укажет, я готов прислушаться. Или более истинного патриота найдет, только не среди квасных олухов и рафинированных шовинистов. Так вот, обобщающая статья Пушкина, из которой цитата приведена, носит название «О ничтожестве литературы нашей».

По Пушкину, «ничтожное» количество литературы того времени состоит из летописей, народных преданий и одинокого «Слова о полку Игореве». С пушкинских времен список светских произведений пополнился вновь найденными текстами, «Задонщиной» в том числе и «Поучением» Мономаха. Оно хоть и православного толка, но без фидеизма... Тем не менее, новые открытия оценку классика не изменили…

Пушкинская классификация старой русской литературы оставляет крайне мало места для отображения того самого «этикета». В народном творчестве – по причине стихийности процесса: там действуют универсальные принципы устной словесности, для славянских народов вовсе не специфические. Боги там есть, даже сонмищами, но совершенно нет молитв.

В светской литературе не только природу, но и само наличие этикета как такового определить невозможно из-за той самой ничтожности материала для систематизации.

В летописном жанре весь этикет сводился к писаниям по заданию. Нейтральных хроник практически нет, а летописные своды, из которых они известны, сплошь и рядом фамильные. Иван Грозный даже надиктованное затем правил собственноручно, разве что иллюстрации не перерисовывал. Когда на каком-то «сигнальном экземпляре» он увидел себя «при этикете», шагающим с символическим блюдом изобилия в руках, то перечеркнул сюжет с резолюцией – заменить! Не царское это дело – ходить с тарелкой… Вот тут-то выражен настоящий этикет живых действующих лиц: пиши, что тебе сказано! Найти в нем закономерность вельможных прихотей вряд ли возможно. Да, Грозный – это уже средневековье, но оно лишь развивало «лучшие» династические традиции жанра и выражало суть все той же феодальной иерархии на Руси. При ней, между прочим, лица духовного звания всегда целиком были зависимы от светской власти. Поэтому объективность монастырских летописей, если она где-то и выявится, будет скорее исключением из правил. 

Все это наследие нашей словесности Пушкин абсолютно справедливо рассматривал отдельно от литературы религиозной. В силу исключительного разнообразия последняя классифицируется сама в себе, начиная с канонических текстов, которые являются ее древним разделом. Но в любом жанре этикет целиком сводится к богу, идеи – к упованиям, а все сюжеты выстроены на сверхъестественных явлениях, хотя и на исторических фактах, в чем Библия – непревзойденный образец. «Сказание о Мамаевом побоище», используя множество других источников, также излагает действительные события и реальных героев, но в типично религиозном ключе. Это сочинение есть эксплуатация церковью ставшего уже легендарным события в своих «прокламационных» целях, это декларация преимуществ православной веры, это, наконец, видение и толкование святыми отцами движущих сил московского княжества на его пути к государству. Церковь это разглядела давно, ей нужно показать здесь перст божий и роль ее самоё. Написано «Сказание», должно быть, в самых иерархических верхах – митрополитных или уже патриарших палатах белокаменной – и растиражировано по вертикали и горизонтали.

Художественная литература в любом жанре есть литература о человеке, даже если речь идет о Боге, как в «Поучении» Мономаха. В народном творчестве, в эпосах позиционирование богов, необъяснимых явлений природы отражает, прежде всего, восприятие реальности, которая окружает человека, ту обстановку, с которой он сталкивается. Но действующее лицо – человек, а не наоборот. Чувствует он силы превыше собственных, видит стихии неподвластные, они то дружественные, то враждебные, а жить приходится! В таком соотношении с бытием присутствует в фольклоре Бог. В лучших местах древнерусской словесности его существование, как и положено высокому искусству, передается незримо: эта духовная субстанция ощущается пропорционально таланту автора. Он – художник, а не иконописец. В «Слове о полку Игореве» Бог явится лишь на миг, но это он уведет героя с тропы неправедной на путь к храму…

Я думаю, что литература уже тогда, как и теперь, воспринималась прагматически: богослужебная с ее канонами и естественное творчество со своими законами жанра... Софоний, можно предположить, писал и то и другое: ветви искусства тихо-мирно уживались меж собой, порождая иногда изумительный межвидовой продукт. «Троицу» Андрея Рублева, к примеру.

 

*   *   *

Имя Владимира Святого Киевского, весьма часто упоминаемое по всему повествованию, Софонием использовано, скорее всего, дважды. Зато на самом видном месте – в родовом гнезде главных героев битвы (*21-22, 101-102). Остальные случаи – явные, безо всякого чувства меры приписки.

Видимо, они стали первой политической правкой Софониевого текста в момент, когда Москва полностью осознала свою новую историческую миссию. Точкой развития темы явилась вставка о «трех славах» Бояна в самом начале повести (*32.01-32.07), где первосвятитель Владимир воспет вместе с легендарными Игорем Рюриковичем и Ярославом Мудрым. Логически она созвучна с приписанным впереди историческим экскурсом «от Адама», а не с перепевом «Слова» Софонием – там героями славы Бояна называются более поздние русские князья.

Генеалогия от Владимира могла становиться веским аргументом уже после той польско-литовской унии 1386 года, выводившей Литву из православного поля. Тогда резонно было напомнить, кто наследник Киевской Руси. Затем, в течение целого столетия после Куликовской битвы, тема приобретала для Москвы все возрастающее значение: стоял вопрос создания Московской патриархии. А для константинопольской церкви, во власти которой было его решение, прямая духовная преемственность от Киева играла главную роль.

Именем Владимира Киевского оперировали и после, в процессе собирания земель уже в царские времена. И только Петр I Романов, кажется, о прародине династии Рюриковичей уже не вспоминал.

 

Тема православия в «Задонщине» и без чужеродных вставок выражена достаточно определенно – за веру христианскую. Девиз «За веру, царя и отечество!» тоже ведь прямо Господа не называет.

…Через всю повесть проходит Русь покаранная. Велики ее прегрешения перед Богом – братоубийственные войны. И тот же князь Игорь, предшественник, в княжеских крамолах повинен, и поколения до него, и поколения после него. Истекла Русь кровью и лишь  праведностью сынов своих должна искупиться... Время пришло. Бог снова повернулся к детям своим. За это: «Богу нашему слава…»

Неужели недостаточно богоугодно для монастыря?

 

 

18. «За обиду великого князя»

 

Многие из поздних нагромождений выкинул при своей реконструкции «Задонщины» упомянутый ученый-филолог В. Ржига (29), хотя и оставил порядочно. Трижды присутствует в его тексте лозунговое двустишие:

 

За обиду великого князя

Дмитрия Ивановича.

 

Такие ударные, ритмичные строки иногда рефреном добавлялись переписчиками и к месту, и не к месту, что в вариантах «Задонщины» отмечено неоднократно. В нашем конкретном случае первый раз (*144-145) они логично звучат в устах Ольгердовичей. Так выражаются по сей день: «не дать в обиду», что значит – прийти и заступиться за кого-либо со стороны, что, собственно, и делали на Руси эти литовские князья. А еще мы говорим: «не дать себя в обиду», то есть постоять за себя. То же самое в «Задонщине»:

 

                                       * 292   То ти съступишася

                                          293   руские сынове

                                          294   с погаными татарами за свою обиду.

 

А вот Ослябя с Пересветом в рядах этих же сыновей стояли «за обиду великого князя Дмитрия Ивановича». Это явно пафосная (*343.01-343.02) приписка, которую В. Ржига почему-то сохранил путем сокращения двуединого: «За землю Русскую, за веру христианскую!», скорее всего, оригинальных авторских строк…

 

Выявлена учеными и такая закономерность: чем позднее летопись, тем подробнее списки ратников и погибших, причем не всегда за счет достоверных сведений. Известно, что в битве не принимали участие рязанские бояре и новгородские посадники, но в заупокойном перечне «Задонщины» они значатся. По некоторым данным, присутствие новгородцев якобы подтверждается, более того, есть упоминания и об отдельных рязанских волонтерах… Но в любом случае ни братские могилы, ни эпитафии трогать нельзя. Поэтому из перевода В. Ржиги, во имя памяти героев, я включил курсивом в списки «Сводного текста» еще и:

 

                                      ** 615   да сорок бояр серпуховских,

                                          616   да тридцать панов литовских.

 

Их неожиданное там отсутствие посеяло у меня сомнение насчет корректности заявления редакторов Л. Дмитриева и Д. Лихачева относительно того, что путем сличения в «Сводный текст» включены все оригинальные разночтения «Задонщины», в том числе из ее фрагментов в «Сказании о Мамаевом побоище». Я понимаю неразбериху веков, но «не сличенные» и не включенные срифмованные строки В. Ржиги явно из какого-то документа. И они достоверны: серпуховцы – войско самого князя Владимира Андреевича Храброго, сорок павших серпуховских бояр упомянуты в «Сказании о Мамаевом побоище». И Ольгердовичи встали за Русь, как обещали, с рекрутированными панами милыми удалой Литвы, полки которых на смотре пришлось объезжать на лошадях. Интересно, что в других работах Л. Дмитриева участниками донского похода не только серпуховские и литовские полки называются, но еще и галичские и нижегородские, также в списках «Сводного текста» не значащиеся.

 

В архивах подобные разночтения объяснялись всякими династическими кознями. Какие критерии взяты при составлении «Сводного текста» – не указывается.

 

19. Что изначально?

 

«Слово» или «Задонщина»? Предположения имеются диаметральные.

В этой теме, как в Греции, есть все. К примеру, версия популярного писателя Александра Бушкова о том, что Куликовская битва состоялась в окрестностях Москвы, притом Дмитрий Донской вместе с литовскими князьями шел не против татар, а на непокорных рязанцев (30). При этом Бушков с двух до четырех увеличил представительство литовских князей, посчитав их вначале как Ольгердовичей, а затем еще и поименно, как Андрея и Дмитрия. В источниках участниками битвы названы Андрей Ольгердович, князь полоцкий, и Дмитрий Ольгердович, князь переяслав-залесский. Бушков добавляет еще одного, никому не известного Андрея, а также реального двойника, Дмитрия-Корибута Ольгердовича. Этот «другой Дмитрий-Корибут Ольгердович, князь Новгород-Северский, – писал в свое время историк Г. Вернадский, – также был враждебен Ягайле» (31). Но, тем не менее, среди соратников той кампании Донского его не было. В защиту Бушкова можно сказать, что путаницы вокруг тезоименитых князей много, и он, видно, где-то что-то не то прочитал, поскольку список использованной литературы у него состоит из двухсот пятидесяти двух названий. Но все же в битве на Дону участвовало лишь двое сыновей Ольгердовых…

Сам Вернадский весьма осторожно оценивал значение Куликовской битвы, считая, что никакого баланса сил между Степью и Лесом она не нарушила. Глобальным, на его взгляд, для судеб мира тогда был исход кровавой усобицы между Тохтамышем и Тимуром. Но ведь мир, Европу в частности, их борьба уже не задевала. Как на деле не помышлял о Европе и сам Тимур, кормившийся в тот период в индийских и турецких походах. Мечтой его после победы над чингизидом кипчакским было переподчинение Руси, данника Орды. Но, как говорится, не суждено: смерть при сборах на китайцев помешала (32).

Лев Гумилев войну Тимура с Тохтамышем изображает суперсхваткой суперэтносов, за которой, затаив дыхание, следит весь мир. Но тут же поет заупокойную обоим воюющим супергосударствам. «Узнав о развале тимуровской державы и распрях между тимуридами, Тохтамыш попытался взять Сарай, но был отброшен Шадибеком к низовьям Тобола, где был убит… Описанная эпоха закончилась, и наступила пора перехода растущей страны – России из фазы подъема в акматическую фазу, с новыми ритмами, задачами и иной расстановкой сил» (33).

Что же касается «Слова о полку Игореве», то в нем, как предполагает Гумилев, иносказательно описан поход русских в сторону татаро-монголов. Естественно, не в 1185 году, когда их в степи за Донцом еще не было, а в 1256, когда ими уже стали тамошние половцы. И ходил вовсе не князь Игорь, а инкогнито, под псевдонимом сам Александр Невский (34).

Версия на то и версия: чаши весов она не колышет, иногда принимается к сведению и только в исключительных случаях становится истиной. Но здесь, кажется, не тот случай.

 

*   *   *

…Мраморные, излучающие свет скульптуры классического Рима. Философы, меценаты, венценосные правители… Взлет… И... деревянный истукан – император Константин несколько веков спустя… Упадок величайшей империи... И всего прочего…

…Яркий, как болид, всплеск поэтического гения в «Слове» и, при всем при том, вторичная, минорная «Задонщина»… Облепленная до неузнаваемости приписками, как старый храм бытовыми приделами, но всех устраивает – лепота!.. Упадок великой державы… И всего прочего…

Для истории и культуры народов, детей Киевской Руси, подлинность и первичность – факт абсолютной важности. Это не спор мудрецов-схоластов: где у палки начало, а где конец... Это определение истины: где духовный взлет Древней Руси, а где критические моменты истории. И в чем они проявляются…

Версии насчет первичности «Задонщины» имеются. Славист Андре Мазон перед второй мировой войной столько страстей из Парижа по этому поводу нагнал, что его приняли за пророка. Которого, конечно же, в своем отечестве нет... Наверное, для углубления и расширения границ познания вирус сомнения нужен. Но все же в безопасных для существования истины нормах высева. И советская наука грядки Мазона прополола.

Но вирусы остались. Историк А. Зимин в послевоенное время долго и упорно доказывал, что сюжет похода князя Игоря на половцев не только заимствован у Софония, но и вовсе есть подделка более поздних веков. Видимо, руки тех же «мастеров подписываться под древние почерки» вроде упоминавшегося нами авантюрного А. Бардина, хотя Зимин подозревает в этом святых монастырских пастырей. Поскольку Зимин был советским историком, то, в отличие от Мазона, ни одна из его работ по этой проблеме не напечатана. Как не отвечающая... Все, кто с такой версией Зимина не согласны, вынуждены были действовать по советской митинговой практике: не читали, но осуждаем... А прочитать было интересно. Притом вовремя, при живом авторе… Что у него от Мазона, а что от себя. Но поезд ушел. И Зимин ушел. И тема будто с ним тоже… Судьба его навсегда останется укором для той, известной школы славистики, о методах которой, ей-богу, говорить не хочется. Приходится только лишь потому, что насаженными стереотипами «Слова» и «Задонщины» она сама постоянно напоминает о себе. И боролась она не против Зимина и Сулейменова,